Все Истории Леоноры Каррингтон

EBook




ДЕБЮТАНТКА
ОВАЛЬНАЯ ЛЕДИ
КОРОЛЕВСКИЙ ВЫЗОВ
ВЛЮБЛЕННЫЙ
ДЯДЯ СЭМ КАРРИНГТОН
ДОМ СТРАХА
КАК ОНИ НЕСЛИСЬ ПО КРАЮ
ГОЛУБОК, ЛЕТИ
ТРИ ОХОТНИКА
МОНСЕНЬОР СИРИЛ ДЕ ГУИНДР
СЕСТРЫ
ПОВЕРЖЕННАЯ В УНЫНИЕ
БЕЛЫЕ КРОЛИКИ

ДЕБЮТАНТКА

Когда я была дебютанткой, я часто ходила в зоопарк. Я ходила так часто, что знала животных лучше чем девочек моего возраста. Действительно, это было в порядке вещей - убираться от людей подальше, так, что я обнаруживала себя в зоопарке каждый день. Животным, которое я выучила лучше всех - была молодая гиена. Она меня тоже знала. Она была очень умной. Я учила ее французскому, а она, в свою очередь, учила меня своему языку. Таким образом мы провели много приятных часов.

В первый день мая мать устраивала бал в мою честь. В то время я целые ночи пребывала в состоянии великого беспокойства. Мне всегда не нравились балы, особенно дающиеся в мою честь.

Утром первого мая 1934, очень рано, я встала навестить гиену.

“Что за чертова досада”, сказала я ей. “Мне нужно идти на мой бал сегодня”.

“Тебе сильно повезло”, сказала она. “Я хотела бы выйти. Я не знаю как танцевать, но, по крайней мере, смогла бы немного поболтать”.

“Там будет великое множество разных съестных штук”, сказала я ей. “Я видела целые фургоны еды, доставленные нам на дом”.

“А ты жалуешься”, ответила гиена, с отвращением. “Просто подумай обо мне, я ем раз в день, и ты не можешь представить, что за кучу чертовых отбросов мне дают”.

У меня возникла дерзкая идея, и я почти рассмеялась. “Все что тебе нужно, так это пойти вместо меня.

“Мы не очень похожи друг на друга, иначе я бы с удовольствием пошла”, ответила гиена скорее печально.

“Послушай”, сказала я. “В вечернем свете никто как следует не видит. Если ты замаскируешься, никто в толпе тебя не заметит. К тому же мы практически одного размера. Ты моя единственная подруга, я прошу тебя сделать это ради меня”.

Она думала над этим, а я знала, что она действительно хочет принять приглашение.

“Заметано”, внезапно сказала она.

Вокруг было не так много охраны, - стояло раннее утро. Я быстро открыла клетку, и в пару мгновений мы оказались снаружи на улице. Я остановила такси; дома все все еще были в постелях. У себя в комнате я вынула платье, которое должна была носить вечером. Оно было слегка длинновато, а гиена нашла трудным ходить в моих туфлях на высоком каблуке. Я нашла какие-то перчатки спрятать ей руки, что были слишком волосатыми, выглядеть моими. С того момента как солнце стало освещать мою комнату, она умудрилась обойти ее несколько раз, двигаясь более или менее прямо. Мы были так увлечены, что моя мать почти открыла дверь пожелать доброго утра прежде чем гиена спряталась под кровать.

“У тебя в комнате плохо пахнет”, сказала мать, открывая окно. “Тебе нужно будет надушить ванную на вечер моими новыми ванными солями”.

“Определенно”, сказала я.

Она оставалась недолго. Я думаю запах был для нее слишком.

“Не опаздывай к завтраку”, сказала она и вышла из комнаты.

Наибольшей трудностью было найти способ замаскировать гиене лицо. Мы провели часы и часы отыскивая способ, но она всегда отвергала мои предложения. Наконец она сказала, “Думаю, я нашла решение. У тебя есть служанка”?

“Да”, сказала я, озадаченная.

“Так вот и оно. Позвони служанке, и когда она войдет мы набросимся на нее и я оторву ей лицо. Я буду носить ее лицо вместо собственного”.

“Это не практично”, сказала я. “Она, вероятно, умрет, если у нее не будет лица. Кто-нибудь случайно найдет труп и нас кинут в тюрьму”.

“Я достаточно голодна съесть ее”, ответила гиена.

“А кости”?

“Тоже”, сказала она. “Так что, начнем”?

“Только если пообещаешь убить ее прежде чем оторвать лицо. Иначе боли будет чересчур”.

“Ладно. Мне все равно”.

Не без некоторой нервозности я позвонила Мэри, свою служанку. Я определенно не сделала бы этого не ненавидь я так сильно ходить на балы. Когда Мэри вошла я отвернулась к стене, чтобы не видеть. Надо отметить, это длилось недолго. Короткий вскрик, - и все было кончено. Пока гиена ела, - я смотрела в окно. Несколько минут спустя она сказала, “Больше я не могу съесть. Остались еще две ее ноги, но если у тебя есть небольшая сумка - я съем их позже”.

“Найдешь сумку, вышитую геральдическими лилиями, на комоде. Вытряхни из нее платки внутри, и бери”. Она сделала как я сказала. Тогда она произнесла, “Теперь повернись и посмотри какая я красивая”.

Перед зеркалом, гиена любовалась собой в лице Мэри. Она очень тщательно обгрызла вокруг лица все так, что то, что осталось, было ровно тем, что нужно.

“Ты отлично справилась”, сказала я.

Ближе к вечеру, когда гиена уже была одета, она объявила, “Я действительно чувствую себя в лучшей форме. Такое чувство, что я буду иметь большой успех этим вечером”.

Когда она на какое-то время прислушалась к музыке внизу, я сказала ей, “Теперь спускайся, и помни, - не стой рядом с моей матерью. Она сразу поймет. что это не я. Кроме нее я никого не знаю. Удачи”. Я поцеловала ее на прощание, но от нее крепко воняло.

Наступила ночь. Утомленная эмоциями этого дня, я взяла книгу и села у открытого окна, отдаваясь миру и спокойствию. Я помню, что читала Приключения Гулливера Джонатана Свифта. Час спустя, я заметила первые признаки проблемы. Летучая мышь залетела в окно, издавая короткие крики. Я страшно боюсь летучих мышей. Я спряталась за стул, - зубы стучали. Я с трудом опустилась на колени когда звук бьющихся крыльев перекрылся сильным шумом в дверях. Вошла моя мать, бледная от ярости.

“Мы только сели за стол”, сказала она, “когда эта тварь, сидящая на твоем месте, поднялась и крикнула, “Так я слишком воняю, что? Ладно, я не ем пирожных!” На этом она оторвала лицо и съела его. И одним гигантским скачком смылась через окно”.

(1937–38)



ОВАЛЬНАЯ ЛЕДИ

Очень высокая тонкая леди стояла у окна. Окно было очень высоким и очень тонким тоже. Лицо леди было бледным и печальным. Она не двигалась, и ничто не двигалось в окне за исключением фазаньего пера в ее волосах. Мои глаза были поглощены дрожащим пером: оно было таким беспокойным в окне, где ничего не двигалось!

Это был седьмой раз, что я приходила под это окно. Печальная леди не шевелилась; не смотря на холод того вечера я остановилась. Возможно, убранство комнаты было таким же долгим и тонким как леди в окне. Возможно, кошка, если там была кошка, сворачивалась в утонченных пропорциях тоже. Я хотела знать, меня снедало любопытство, неодолимое желание завладело мной войти в дом, единственно найти выход.

Прежде чем отчетливо поняла что делаю, я достигла вестибюля. Дверь тихо закрылась за мной, и первый раз в своей жизни я обнаружила себя внутри величественного дома. Это было ошеломительно. Вначале там стояла столь отчетливая тишина, что я едва отваживалась дышать. Далее шли изысканная утонченность меблировки и убранств. Каждый стул был как минимум в два раза выше обыкновенного и сильно уже. Для этих аристократов даже тарелки были овальными, а не круглыми как у обычных людей. Гостиная, где стояла печальная леди, украшалась камином, и в ней был стол уставленный чайными чашками и пирожными. У огня тихо ждал быть наполненным чайник.

Со спины леди казалась еще выше. Она была ростом по крайней мере десять футов. Проблемой было как с ней заговорить. Начать с погоды, насколько та плоха? Слишком банально. Поговорить о поэзии? Но поэзии какой?

“Мадам, вы любите поэзию”?

“Нет, я ненавижу поэзию” - ответила она голосом сдавленным скукой, не поворачиваясь ко мне.

“Выпейте чашечку чаю, она позволит вам почувствовать себя лучше”.

“Я не пью, не ем. Это протест против отца, ублюдка”.

После четвертьчасового молчания она обернулась. и я была поражена ее молодостью. Ей было, наверное, лет шестнадцать.

“Вы очень высокая для своего возраста, Мисс. Когда мне было шестнадцать я не была и вполовину такой высокой как вы”.

“Мне все равно. В любом случае, дай мне немного чаю, но не говори никому. Возможно я также съем одно из этих пирожных, но что бы ты не делала, помни ни о чем не говорить.

Она ела с совершенно замечательным аппетитом. Когда она дошла до двенадцатого пирожного то сказала: “Даже если я умру с голоду, он никогда не победит. Сейчас я вижу похоронную процессию с четырьмя большими черными лошадьми, искрящимися. Они идут медленно, мой маленький гроб, белый, в море красных роз. И люди плачут, плачут…”

Она начала плакать.

“Посмотри на маленький труп прекрасной Лукреции. Ты знаешь, когда умрешь, практически ничего невозможно поделать. Я хочу заморить себя голодом до смерти просто досадить ему. Что за свинья”.

С этими словами она медленно вышла из комнаты. Я пошла за ней.

Когда она добралась до третьего этажа, мы вошли в огромную детскую, по которой были разбросаны сотни растрепанных и поломанных игрушек. Лукреция подошла к деревянной лошадке. Несмотря на серьезный возраст - определенно не менее ста лет - она застыла в галлопе.

“Тартар мой любимец”, сказала она, ударяя по лошадиной морде. “Он ненавидит моего отца”.

Тартар грациозно качнулся на своих полозьях, и я про себя удивилась как он может двигаться сам по себе. Лукреция задумчиво посмотрела на него, стискивая руки.

“Он вроде как пройдет очень долгий путь”, сказала она. “И когда вернется расскажет мне что-нибудь интересное”.

Выглянув наружу, я заметила, что идет снег. Было очень холодно, но Лукреция этого не замечала. Слабый звук в окне привлек ее внимание.

“Это Матильда”, сказала она. “Я должна оставить окно открытым. В любом случае, здесь душно”. На этом она распахнула створки окна, и внутрь ворвался снег с сорокой, что трижды облетела комнату.

“Матильда так говорит. Уже десять лет как я расщепила ей язык надвое. Что за чудесное создание”.

“Чудесное созззздание”, прострекотала Матильда ведьминским голосом. “Чуууудесное соззздание”.

Матильда подлетела и села на голову Тартара. Лошадка все еще тихо галлопировала. Она покрылась снегом.

“Ты пришла поиграть с нами”? Спросила Лукреция. “Я рада, потому что мне очень скучно здесь. Давай притворимся, что все мы лошадки. Я превращусь в лошадку, с чуточкой снега, так будет убедительнее. Ты будешь лошадкой, тоже, Матильда”.

“Лошадка, лошадка, лошадка”, горланила Матильда, истерично танцуя на голове Тартара. Лукреция бросилась в снег, что уже стал глубоким, и вывалялась в нем, крича, “Мы все лошадки”!

Когда она выступила, впечатление было потрясающим. Если бы я не знала, что это Лукреция, я была бы готова поклясться, что это лошадка. Она была прекрасна, вся блестящая белым, на четырех ногах, тонких как иглы, и гривой, что спадала вокруг ее долгого лица, как вода. Она весело смеялась и самозабвенно танцевала в снегу.

“Галоп, галоп, Тартар, но я должна скакать быстрее чем ты”.

Тартар не изменил скорости, но глаза его засверкали. Можно было видеть только глаза, поскольку он был покрыт снегом. Матильда стрекотнула и ударилась головой в стену. Что до меня, - я танцевала что-то вроде польки, - не умереть от холода.

Внезапно я заметила, что дверь стоит открытой, и старуха стоит заключенной в дверях. Она стояла там, по-видимому, уже долго, не замеченная мной. Она смотрела на Лукрецию гадливым взглядом.

“Прекрати немедленно”, крикнула она, внезапно задрожав от ярости. “Что это такое? А, мои юные леди? Лукреция, ты знаешь, что эта игра твоим отцом строго запрещена. Это нелепая игра. Ты больше не ребенок”.

Лукреция продолжала танцевать, вымахивая четырьмя своими ногами в небезопасной близости от старухи; улыбка ее была пронизывающей.

“Прекрати, Лукреция”!

Голос Лукреции становился пронзительнее и пронзительнее. Она скрючилась в улыбке.

“Ладно”, сказала старуха. “Так ты не хочешь подчиняться мне, юная леди? Хорошо, ты пожалеешь об этом. Я отведу тебя к отцу”.

Одна ее рука была спрятана за спиной, но с потрясающей скоростью как для такой старой, она прыгнула на спину Лукреции и вставила ей меж зубов удила. Лукреция подпрыгнула в воздух, заржав от ярости, но старуха держалась. После этого она поймала каждого из нас, меня за волосы, Матильду за голову и все четверо мы были затянуты в яростный танец. В коридоре Лукреция всюду рвалась и крушила картины, стулья и фарфор. Старуха вцепилась ей в спину как ракушка в скалу. Я была покрыта порезами и синяками, а Матильда, наверное, должна была умереть, поскольку печально болталась в руке старухи как тряпка.

Мы прибыли в столовую поистине шумной оргией. Сидящий на том конце длинного стола старый джентльмен, выглядящий больше как геометрическая фигура, чем что-либо еще, заканчивал трапезу. На комнату сразу же обрушилась тишина. Лукреция посмотрела на отца выпученными глазами.

“Так ты снова взялась за свои старые фокусы”, сказал он, раскалывая фундук. “Правильно мадемуазель де ля Рочефройд привела тебя сюда. Это ровно три года и три дня, как я запретил тебе играть в лошадки. Это седьмой раз когда я наказываю тебя, и ты, без сомнения, знаешь, что в нашей семье, семь - это последнее число. Боюсь, моя дорогая Лукреция, на этот раз я должен наказать тебя намного суровее”.

Девочка, что приняла вид лошадки, не двигалась, но ноздри ее дрожали.

“То что я сделаю, целиком для твоего блага, дорогая”. Его голос был очень тонок. “Ты слишком взрослая играть с Тартаром. Тартар для детей. Я лично его сожгу, так, что ничего не останется”.

Лукреция издала ужасный крик и упала на колени.

“Только не это, Папа, только не это”.

Старик с великой ласковостью рассмеялся, и расколол другой фундук.

“Это седьмой раз, дорогая”.

Слезы покатились из огромных лошадиных глаз Лукреции и прочертили два рва на ее заснеженных щеках. Она стала столь ослепительно белой, что сияла как звезда.

“Пожалей, Папа, пожалей. Не сжигай Тартара”.

Ее дрожащий голос становился тоньше и тоньше, и скоро она стояла на коленях в озерце воды. Я боялась, что она растанет вся.

Мадмуазель де ля Рошенфройд, выведите Мисс Лукрецию отсюда”, сказал отец, и старуха забрала бедное создание, что стало таким тонким и дрожащим, из комнаты.

Не думаю, что он заметил, что я была там. Я спряталась за дверью и слышала как старуха поднимается в детскую. Чуть позже я заткнула пальцами уши, от наиужаснейшего ржания, несущегося ото всюду, как если бы животное испытывало невероятные муки.

(1937–38)



КОРОЛЕВСКИЙ ВЫЗОВ

Я приняла королевский вызов нанести визит правителям моей страны.

Приглашение было сделано из кружев, окаймленных вышитыми золотыми буквами. Еще там были розы и ласточки.

Я пошла взять машину, но мой шофер, что вообще не имел практического смысла, только что зарыл ее.

“Я приспособил ее для выращивания грибов”, сказал он мне. “Нет лучшего способа выращивать грибы”.

“Брэди”, сказала я ему, “ты полный идиот. Ты сломал мою машину”.

И, поскольку моя машина была целиком и полностью неработоспособна, я была вынуждена нанять лошадь и экипаж.

Когда я прибыла во дворец, безучастный слуга, одетый в красное и золотое, сказал мне, “Королева вчера сошла с ума. Она в ванной”.

“Какой ужас”, воскликнула я. “Как это случилось”?

“Это жара”.

“Могу я увидеть ее, тем не менее”? Мне не нравилась идея долгого путешествия попусту.

“Да”, ответил слуга. “Вы в любом случае можете ее видеть”.

Мы спустились коридорами отделанными под мрамор, великолепно выполненными, через комнаты с греческими барельефами, медичианскими потолками и восковыми фруктами повсюду.

Королева была в ванной, когда я вошла; я отметила, что она купается в козьем молоке.

“Заходи”, сказала она. “Как видишь, я пользуюсь только живыми губками. Так полезнее”.

Губки плавали кругом в молоке, и ей было не просто ловить их. Время от времени ей помогал слуга, вооруженный длинными щипцами.

“Я скоро закончу с ванной”, сказала королева. “У меня для тебя предложение. Я хочу чтобы ты сегодня увиделась вместо меня с правительством, - сама я слишком устала. Они все идиоты, так что тебе будет не сложно”.

“Хорошо”, сказала я.

Кабинет правительства располагался на другом конце дворца. Министры сидели за длинным и сильно блестящим столом.

Как представительница королевы я села в конце. Премьер-министр встал и ударил по столу молотком. Стол развалился надвое. Вошли какие-то слуги с новым столом. Премьер-министр сменил первый молоток на другой, из резины. Он снова стукнул по столу и стал говорить. “Мадам Представительница Королевы, министры, друзья. Наша обожаемая повелительница вчера сошла с ума, так что нам нужна другая. Но сначала нам нужно убить старую королеву”.

Министры какое-то время шептались между собой. Наконец, старейший министр встал на ноги и адресовался к собранию. “В таком случае нам необходимо незамедлительно составить план. Но не только составить план, а и прийти к решению. Мы должны выбрать, кто будет убийцей”.

Все руки немедленно поднялись. Как представительница Ее Величества я не знала точно, что делать.

Озадаченный, Премьер-министр оглядел собравшихся.

“Мы не можем сделать этого все”, сказал он. “Но у меня отличная идея. Мы сыграем в шашки и победитель получит право убить королеву”. Он обернулся ко мне и спросил, “Вы играете, Мисс”?

Я была в замешательстве. У меня не было желания убивать королеву и я предвидела серьезные дальнейшие последствия. С другой стороны, я никогда не была сколько-нибудь сильна в шашках. Так что, не видя опасности, я согласилась.

“Мне все равно”, сказала я.

“Это понятно”, сказал Премьер-министр. “Вот что сделает победитель: возьмет королеву на прогулку в Королевский Зверинец. Когда дойдете до львов (вторая клетка слева), толкнете ее внутрь. Я прикажу привратнику до завтра львов не кормить”.

Королева вызвала меня в свой кабинет. Она поливала цветы, вытканные на ковре.

“Так, все прошло нормально?” - спросила она.

“Да, все прошло замечательно”, ответила я, смутившись.

“Хочешь немного супа”?

“Вы очень добры”, сказала я.

“Это забавный говяжий чай. Я сама приготовила”, сказала королева. “В нем ничего кроме картошки”.

Пока мы вкушали бульон, оркестр играл популярные классические мелодии. Королева до умопомрачения любила музыку.

Блюдо окончено, королева ушла отдохнуть. Я, в свою очередь, вышла присоединиться к игре в шашке на террасе. Я нервничала, - но я унаследовала спортивные инстинкты от отца. Я дала слово быть там, и я там буду.

Огромная терраса выглядела впечатляюще. Перед садом, темнеющим в сумерках, и кипарисами, собрались министры. Там стояли двенадцать маленьких столиков. У каждого было два стула с тонкими, легкими ножками. Премьер-министр, увидев, что я приближаюсь, произнес, “Займите ваши места”, и все двинулись к столикам и яростно начали играть.

Мы играли всю ночь напролет. Единственным звуком прерывавшим игру бывал только случайный яростный рев того или иного министра. К рассвету, звук трубы внезапно возвестил конец игры. Голос, шедший я не знаю откуда, выкрикнул, “Она победила. Она единственная, кто не обманывал”.

Я приросла к земле от ужаса.

“Кто? Я?” Спросила я.

“Да, ты”, ответил голос, и я заметила, что говорит самый высокий из кипарисов.

Я должна спастись, подумала я, и бросилась бежать в направлении аллеи. Но кипарис вырвал себя с корнями из земли, раскидывая во все стороны грязь, и стал меня преследовать. Это много больше меня, подумала я и остановилась. Кипарис остановился тоже. Все его ветви ужасно тряслись - вероятно, довольно много времени прошло со времени последнего его забега.

“Я согласна”, сказала я, и кипарис медленно вернулся в яму.

Я нашла королеву лежащей в своей огромной постели.

“Я хочу пригласить вас на прогулку в зверинец”, сказала я, чувствуя себя довольно некомфортно.

“Но еще так рано”, ответила она. “Нет еще и пяти. Я никогда не встаю до десяти”.

“Снаружи просто замечательно”, добавила я.

“О, ладно, раз ты настаиваешь”.

Мы спустились в тихий сад. Заря - это время когда ничто не дышит, час тишины. Все застывает, движется только свет. Я слегка напевала, подбодриться. Я промерзла до костей. Королева, тем временем, рассказывала мне, как кормит всех своих лошадей вареньем.

“Это остерегает их от злобы”, сказала она.

Она захочет дать немного варенья львам, подумала я про себя.

Долгая аллея, обсаженная с обеих сторон фруктовыми деревьями, вела в зверинец. Время от времени отяжелевший плод падал на землю, - Плюх.

“Насморки легко лечить, если знаешь как”, сказала королева. “Сама я всегда беру кусочки говядины маринованные в оливковом масле. Я кладу их в нос. На следующий день насморк проходит. Или иначе, таким же образом, холодные макароны в почечной подливке, желательно из телячьих почек. Просто чудо как это развеивает тяжесть в голове”.

У нее больше не будет насморков, подумала я.

“Но с бронхитами сложнее. Я почти спасла своего бедного мужа от его последнего приступа бронхита, связав ему жилет. Но это не очень помогло”.

Мы все ближе и ближе подходили к зверинцу. Я уже могла слышать животных, шевелящихся в утренней своей дреме. Я хотела вернуться назад, но боялась кипариса и того, что он способен сделать своими мохнатыми черными ветвями. Еще сильнее я учуяла льва, еще громче запела, приободриться.

(1937–38)



ВЛЮБЛЕННЫЙ

Спускаясь узкой улочкой раз вечером я украла дыню. Продавец фруктов, который прятался за фруктами, поймал меня за руку.

“Мисс, я ждал шанса вроде этого - сорок лет. Сорок лет я прятался за кучей апельсинов в надежде, что кто-то стянет какой-нибудь фрукт. И причина этого вот в чем: я хочу поговорить, я хочу рассказать мою историю. Если вы не станете слушать - я передам вас полиции.

“Я слушаю”, сказала я ему.

Он взял меня за руку и потащил в глубины своего магазина мимо фруктов и овощей. Мы прошли через дверь позади и попали в комнату, где была кровать, в которой лежала женщина, неподвижная и, вероятно, мертвая. Мне казалось, что она должно быть там уже долгое время, поскольку постель заросла травой.

“Я поливаю ее каждый день”, задумчиво произнес зеленщик. “Сорок лет я не могу толком сказать, жива она или мертва. Она не двигается, не говорит и не ест все это время. Но, и это очень странно, она остается теплой. Если не верите мне - взгляните”.

Он поднял край покрывала кровати и я увидела множество яиц и несколько только что снесшихся кур.

“Вот видите”, сказал он. “Вот где я вынашиваю яйца. Свежие яйца я продаю тоже”.

Мы присели по разные стороны кровати и зеленщик стал рассказывать свою историю.

“Я очень люблю ее, поверьте, я всегда ее любил. Она была такой милой. У нее были проворные маленькие белые ноги. Хотите посмотреть”?

“Нет”, ответила я.

“В любом случае”, продолжил он с глубоким вздохом, “она была такой красивой! У меня были светлые волосы. Но она, она носила великолепные черные волосы. Теперь у нас обоих волосы белые. Ее отец был необычным человеком. У него был большой дом в деревне. Он был собирателем телячьих котлет. Познакомились мы с ним так. У меня был небольшой особый дар. Заключавшийся в том, что я мог дегидрировать мясо, просто глядя на него. Мр. Пушфут (так его звали) заслышал обо мне. Он попросил меня прийти к нему домой дегидрировать котлеты, так, чтобы они не гнили. Агнес была его дочерью. Мы тут же влюбились.

“Мы уплыли вместе на лодке по Сене. Я греб. Агнеса сказала. “я люблю тебя так, что живу только для тебя”. И я использовал те же слова ответить ей. Я верю, что это моя любовь поддерживает ее столь теплой по сей день. Никаких сомнений - она мертва, - но теплота осталась.

“В следующем году”, продолжил он с отсутствующим взглядом, “в следующем году я посажу немного помидоров. Я удивлюсь если им не понравится здесь.

“Настала ночь. Я не знал, где мы проведем нашу первую брачную ночь. Агнес стала такой бледной, такой бледной - от усталости. В конце концов, как только мы оставили Париж позади, я увидел кафе у реки. Я пришвартовал лодку, и мы поднялись на темную и зловещую террасу. Два волка и лис рыскали вокруг нас. Больше никого...

“Я постучал. Я постучал в дверь, но она оставалась закрытой в страшной тишине.

“Агнес устала. Агнес очень устала”, крикнул я во всю мочь.

“В итоге в окно выглянула старая карга и сказала, ‘я ничего не знаю. Это лис здесь хозяин. Дайте мне поспать. Вы действуете мне на нервы ’.

“Агнес заплакала. Мне ничего не оставалось кроме как заговорить с лисом. ‘У вас есть постели’? Спросил я его несколько раз. Он не ответил. Он не умел говорить. Тогда голова карги, теперь еще старее, чем раньше, опустилась медленно из окна, на конце обрезка веревки.

“Поговорите с волками. Я тут не властна. Дайте мне поспать, пожалуйста”.

“Я понял, что карга безумна и нет смысла продолжать. Агнес продолжала всхлипывать. Я несколько раз обошел дом и наконец смог открыть окно, через которое мы вошли. Мы обнаружили себя в кухне с высоким потолком, где стояла большая плита, светящаяся красным от огня. Какие-то овощи варили сами себя, выпрыгивая из кипящей воды; эта игра доставляла им удовольствие. Мы хорошо поели, а после легли на пол спать. Я держал Агнес в своих руках. Мы не проспали и мига. Там были все те вещи, в той ужасной кухне. Крысы в огромном числе сидели на выходах из нор и пели пронзительными противными голосами. Дурные запахи распространялись и рассеивались один за другим, - там были странные сквозняки. Я думаю, это сквозняки прикончили мою бедную Агнес. Она больше уже не была собой. С того дня она говорила все меньше и меньше…”

На этом владелец фруктового магазина настолько ослеп от слез, что я смогла сбежать со своей дыней.

(1937–38)



ДЯДЯ СЭМ КАРРИНГТОН

Когда-бы Дядя Сэм Каррингтон не увидел полнолуния - он не мог прекратить улыбаться. Закат оказывал такое же действие на Тетю Эджворт. Между тем они доставляли моей матери множество страданий, поскольку ей требовалось поддерживать определенную социальную репутацию.

Когда мне было восемь я почитала самых серьезных членов семьи. Мать на меня полагалась. Она говорила, что это вопиющий стыд, что ее никуда не зовут, что Леди Чолмендли-Боттом обходит ее на улице. Я была убита горем.

Дядя Сэм Каррингтон и Тетя Эджворт жили дома. Они жили на первом этаже. А потому было невозможно скрывать наше печальное положение дел. Целыми днями я задавалась вопросом как отвести этот позор от семьи. В конце концов я не выдержала напряжения и слез матери, - слишком сильно они меня расстраивали. Я решила найти решение самостоятельно.

Раз вечером, когда солнце стало бриллиантово-красным, и Тетя Еджворт хихикала особо возмутительным образом, я, взяв горшок варенья и рыболовный крючок, отправилась. Я пела, “Выйди в сад, Мауд, / Как черная летучая мышь, ночь, унеслась”, отпугнуть летучих мышей. Мой отец пел так когда не шел в церковь; иначе он пел песню под названием “Это стоило мне Семь и Шесть Пенсов”. Обе он пел с одинаковым чувством.

Ладно, думала я про себя, путешествие началось. Ночь должна и вправду принести решение. Если я продолжу считать деревья, пока не достигну того места, куда направляюсь, я не потеряюсь. Я запомню число деревьев на обратный путь.

Но я забыла, что умею считать только до десяти, да и там ошибаюсь. Очень скоро я досчитала до десяти несколько раз и совершенно заблудилась. Со всех сторон меня окружали деревья. “Я в лесу”, сказала я, и была права.

Полная луна ярко светила между деревьев, так что я могла видеть перед собой несколько ярдов, - источников тревожного шума. Две капусты яростно дрались между собой. Они вырывали одна у другой листья с такой яростью, что вскоре не осталось никакой капусты кроме оторванных листьев.

“Не обращай внимания”, говорила я себе. “Это просто кошмар”. Но тогда я вдруг вспомнила, что я не ложилась этой ночью в постель, и что это не может быть просто кошмаром. “Это ужасно”.

После того я оставила трупы и продолжила путь. Двигаясь дальше я встретила друга. Это был конь, который, годы тому, играл важную роль в моей жизни.

“Привет”, сказал он. “Ищешь что-то”? Я объяснила ему цель моей ночной экспедиции.

“Вижу это очень сложный вопрос, с социальной точки зрения”, сказал он. “Есть две леди, живущие тут поблизости, которые разбираются с такими делами. Цель есть - уничтожить фамильный позор. Они в этом эксперты. Я отведу тебя к ним, если хочешь”.

Миссис Каннингем-Джонс жили в доме редко окруженным дикими растениями и бельем былых времен. Они сидели в саду, играя в шашки. Конь сунул голову меж ног пары панталон 1890 года и адресовался к Миссис Каннингем-Джонс.

“Покажи свою подругу”, сказала леди, сидящая справа, говорящая с сильно выраженным акцентом. “В интересах респектабельности, мы всегда готовы прийти на помощь”. Другая леди грациозно склонила голову. Она носила огромную шляпу, украшенную великой коллекцией садоводческих образчиков.

“Юная леди”, сказала она, предлагая мне стул в стиле Людовика Пятнадцатого, “ваша семья происходит от нашего дорого покойного Графа Веллингтона? Или от Сэра Вальтера Скотта, этого благородного аристократа чистой литературы”?

Я чувствовала себя немного запутавшейся. В моей семье не было аристократов. Она заметила мое замешательство и сказала с наиобаятельнейшей улыбкой, “Мой милый ребенок, ты должна понимать, что мы тут разбираемся с делами только старейших и благороднейших фамилий Англии”.

Я почувствовала воодушевление, - мое лицо вспыхнуло. “В нашей столовой дома…”

Конь сильно хлопнул меня по спине. “Никогда не упоминай ничего столь вульгарного как еда”, прошептал он.

К счастью леди были слегка глуховаты. Я немедленно поправилась. “В нашей столовой”, продолжила я, смутившись, “есть стол, за которым, нам сказали, в 1700 герцогиня забыла свой лорнет”.

“В таком случае”, сказала одна из леди, “мы можем, наверное, замять дело. Конечно, мы вынуждены будем взять куда большую плату”.

“Подождите здесь пару минут, и я дам вам то, что нужно. Пока вы ждете, можете посмотреть на картинки в этой книге. Они поучительны и интересны. Никакая библиотека без них не полна: моя сестра и я всегда жили по ее замечательному примеру”.

Книга называлась Секреты Цветов Изысканности или Вульгарность Еды.

Когда обе леди ушли, конь спросил, “Знаешь, как двигаться беззвучно”?

“Конечно”, ответила я.

“Пошли, посмотрим на леди за работой”, сказал он. “Идем. Но если жизнь твоя тебе дорога - не издавай ни малейшего шума”.

Леди были в кухонном саду. Он располагался позади дома и был окружен высокой кирпичной стеной. Я взобралась на спину коня, и несколько ошеломляющая картина открылась моим глазам: Миссис Каннингем-Джонс, каждая вооруженная большим кнутом, со всех сторон стегали овощи, выкрикивая, “Нужно пострадать, - чтобы попасть на Небо. Кто не носит корсетов - никогда там не окажется”.

Овощи, в свою очередь, дрались между собой, и большие, с криками ненависти, бросались меньшими в леди.

“Это всегда так”, сказал конь шепотом. “Овощи должны страдать во имя общества. Увидишь, как скоро они поймают один для тебя, и он умрет умрет за дело”.

Овощи не выглядели готовыми умирать почетной смертью, но леди были сильнее. Вскоре в руки им попались две морковки и кабачок.

“Быстрее”, сказал конь, “давай возвращаться”.

Мы едва успели вернуться и снова сесть перед Вульгарностью Еды, когда обе леди вернулись, выглядящими столько же уравновешенными, как и раньше. Они дали мне пакет с овощами, а в ответ я заплатила им горшком варенья и рыболовным крючком.

(1937–38)



ДОМ СТРАХА

Раз днем, после полудня, когда прогуливалась некоторыми окрестностями, я встретила коня, который остановил меня.

“Пойдем со мной”, сказал он, выгибая голову в направлении улицы, темной и узкой. “У меня есть кое-что, что я хочу тебе показать”.

“У меня нет времени”, ответила я, но, тем не менее, за ним последовала. Мы подошли к двери, в которую он постучал копытом. Дверь отворилась. Мы вошли; я подумала, что опоздаю на ланч.

Там был ряд созданий в церковной одежде. “Иди наверх”, сказали они мне. “Там увидишь наш прекрасный инкрустированный пол. Он весь из бирюзы, а плитки соединены золотом”.

Удивленная подобным приглашением, я кивнула головой и сделала знак коню - показать мне это сокровище. Лестница имела весьма высокие ступеньки, но поднялись мы, конь и я, без труда.

“Знаешь, это в действительности не так красиво, как все то”, сказал он мне шепотом. “Но надо же как-то зарабатывать на жизнь, не так ли”?

Внезапно мы увидели бирюзовую плитку, покрывающую пол большой, пустой комнаты. Действительно плитки были точно подогнаны одна к другой золотом, и синий был ослепителен. Я глядела на нее любезно, конь - задумчиво:

“Ну, видишь ли, я действительно устал от этой работы. Я делаю это просто ради денег. Я, на самом деле, не принадлежу данному окружению. Я покажу тебе, в следующий раз, где прием.

После, посредством рефлексии, я сказала себе, что довольно легко видеть, что этот конь - не обычный конь. Добравшись до этого вывода, я почувствовала, что должна узнать его получше.

“Сейчас я пришла на ваш прием. Я начинаю думать, что вы мне скорее нравитесь”.

“Ты сама по себе украшение обычного потока посетителей”, ответил он. “Я хорош в объяснении разницы между обычными людьми и теми, что имеют определенное понимание. У меня дар немедленно проникать прямо в человеческую душу”.

Я встревоженно усмехнулась. “И когда прием”?

“Он этим вечером. Оденься потеплее”.

Это было странно, поскольку снаружи ярко сияло солнце.

Спускаясь по лестнице на дальнем конце комнаты, я с удивлением заметила, что конь справляется куда лучше меня. Церковники исчезли и я осталась без кого-либо наблюдающего как я иду.

“В девять”, сказал конь. “Я позвоню за тобой в девять. Потрудись дать знать консьержу”.

По дороге домой я думала про себя, что должна пригласить коня на ужин.

Не переживай, подумала я. Я купила латук и немного картошки к ужину. Когда добралась домой - зажгла огонь приготовить блюдо. Выпила чашку чаю, думая, о своем дне и, в основном, о коне, которого, хоть и знала его недолго, я назвала своим другом. У меня было мало друзей и я была счастлива иметь другом коня. После еды я курила сигарету и размышляла о роскоши выйти из дому, вместо того, чтобы беседовать сама с собой и до смерти себя утомлять одними и теми же бесконечными историями, что я вечно себе рассказываю. Я очень скучная особа, не смотря на мой непомерный интеллект и выразительную внешность, и никто не знает этого лучше чем я сама. Я часто говорю себе, что если только представится возможность, я, наверное, стану центром внимания интеллектуального общества. Но из-за долбежки бесчисленных разговоров себя с собой, я постоянно повторяю одни и те же вещи. Но чего вы ждали? Я затворница.

В течении этих рефлексий мой друг, конь, постучал в дверь, с такой силой, что я испугалась, что пожалуются соседи.

“Иду”, крикнула я.

В темноте я не видела куда мы идем. Я шла позади, вцепившись ему в гриву, для равновесия. Вскоре я заметила, что перед нами, за нами, и вокруг на открытой местности становилось все больше и больше лошадей. Они смотрели прямо вперед и каждая держала какую-то зеленую штуку во рту. Они спешили, стук их копыт сотрясал землю. Стало намного холоднее.

“Этот прием имеет место каждый год”, сказал конь.

“Не похоже, что им сильно нравится”, сказала я.

“Мы посетим Замок Страха. Она хозяйка дома”.

Замок стоял впереди нас, и конь объяснил, что он построен из камней, содержащих зимний холод.

“Внутри еще холоднее”, сказал он, и когда мы добрались до двора я поняла, что он говорит правду. Лошади все дрожали, зубы их стучали как кастаньеты. У меня было впечатление, что все лошади мира пришли на этот прием. Каждая с выпученными глазами, уставленными прямо вперед, и все с пеной, замерзшей на губах. Я не отваживалась говорить, я была слишком напугана.

Следуя один за другим в единой очереди, мы достигли большого холла, украшенного грибами и прочими плодами ночи. Лошади сели на крестцы, - не сгибая передних ног. Они смотрели вокруг не двигая головами, только показывая белки глаз. Мне было очень страшно. Перед нами, откинувшись в римском убранстве на очень широкой постели, лежала хозяйка дома - Страх. Она выглядела немного как лошадь, но была гораздо страшнее. Одетая на ней тога была изготовлена из живых летучих мышей, сшитых вместе за крылья: то, как они трепыхались, говорило, что все это им не особо нравится.

“Друзья мои”, сказала она, рыдая и трясясь. “Три сотни и шестьдесят пять дней я думала над лучшим способом развлечь вас в эту ночь. Ужин будет как обычно, и всем предоставят по три порции. Но кроме этого я думала о новой игре, которая, я думаю, практически оригинальна, поскольку я потратила много времени на ее совершенствование. Я всем сердцем надеюсь, что все вы испытаете такую же радость, играя в эту игру, как и я, задумывая ее”.

За ее словами последовала глубокая тишина. Тогда она продолжила.

“Теперь я расскажу вам все детали. Я лично буду наблюдать за игрой, и буду судьей и решать кто выиграл.

Вы все должны досчитать назад от ста и десяти до пяти так быстро, как только сможете, пока думаете о собственной вере и причитаниях тех, кто ушел до вас. Вы должны одновременно отбивать счет мелодии “Эй, ухнем” левой передней ногой, “Марсельезу” правой передней ногой, и “Последняя Роза Лета” двумя задними. Были еще дальнейшие детали, но я их отбросила - упростить игру. Теперь начнем. И не забывайте, что, хоть я и не могу видеть весь холл сразу, Добрый Господь видит все”.

Не знаю было ли то ужасным холодом, что вызвало такой энтузиазм, но факт, что лошади стали стучать своими копытами в пол так, будто хотели провалиться в недра земли. Я стояла где стояла, надеясь, что она меня не увидит, но у меня было неприятное чувство, что она замечательно может видеть меня своим огромным глазом (у нее был только один глаз, но он был в шесть раз больше обычного). Так продолжалось двадцать пять минут, но ...

(1937–38)



КАК ОНИ НЕСЛИСЬ ПО КРАЮ

Как они неслись по краю, ежевика отводила шипы как коты втягивают когти.

Это надо было видеть: пятьдесят черных котов и столько же желтых, и тогда она, и нельзя быть вполне уверенным, что она человеческое существо. Сам ее запах вызывал сомнения в том - смесь специй и дичи, конюшни, меха и трав.

Несясь на колесе, она выбирала худшие дороги, меж обрывов, через деревья. Никогда не путешествовавшему на колесе это может показаться трудным, но она так делала.

Ее звали Вирджиния Фыр, у нее были грива волос в ярды длиной и огромные руки с грязными ногтями; однако жители гор уважали ее и она тоже всегда выказывала почтение их обычаям. Правда, жители те были растениями, животными, птицами; иначе вещи не смогли бы оставаться прежними. Конечно, она заводилась под час, будучи обижена котами, но она обижала их в ответ столь же громко и тем же языком. Она, Вирджиния Фыр, жила в деревне давно заброшенной человеческими существами. Дом ее весь был полон дыр, дыр, что она проткнула для фигового дерева, росшего на кухне.

Все комнаты, кроме гаража для колеса, были заняты котами; всего их было четырнадцать.

Каждую ночь она выезжала на своем колесе на охоту; независимо от своего почтения, горные животные не давали так просто себя убить, так что несколько дней в неделю она была вынуждена жить на потерявшейся овчарке, случайном баране или ребенке, хотя эти последние были редки с той поры как никто никогда не заходил туда.

Раз осенней ночью, она обнаружила к своему удивлению, что преследуется шагами более тяжелыми чем звериные; шаги быстро приближались.

Противный человеческий запах достиг ее ноздрей; она толкнула колесо так сильно как была способна, но безрезультатно. Когда преследователь оказался позади она остановилась.

“Я Святой Александр”, сказал он. “Сойди, Вирджиния Фыр, я хочу поговорить с тобой”.

Кем мог быть этот индивид, что отважился обращаться к ней столь фамильярно? Индивид, более того, редкой отвратительности, в монашеском своем обычае. Коты держали пренебрежительную дистанцию.

“Хочу пригласить тебя посетить Церковь”, продолжил он. “Я надеюсь завоевать твою душу”.

“Мою душу”? - Ответила Вирджиния. “Я уже давно продала ее за кило трюфелей. Пойди спроси о ней Игнема Вепря”.

Он обдумывал это во всю длину своего позеленевшего лица. В конце концов, он сказал, с коварной усмешкой, “У меня красивая маленькая церковь здесь недалеко. Чудесное месторасположение, и какие удобства! Друг мой! Каждую ночь там призраки, и тебе действительно нужно увидеть кладбище, правда, - это мечта! Там вид на окружающие горы на сотни миль и больше. Идем со мной, Вирджиния”. Он продолжил нежно. “Я клянусь тебе, головой младенца Иисуса, что у тебя будет свой замечательный участок на моем кладбище, сразу около статуи Святой Девы. (И поверь мне это самое лучшее место). Я проведу твои похоронные обряды лично. Вообрази, похоронные ритуалы отправленые самим великим Святым Александром!”

Коты нетерпеливо ворчали, но Вирджиния все обдумывала. Она слышала, что в церквях отличная посуда, некоторая из золота, да и остальное всегда способно пригодиться. Она оповестила котов на их языке, и сказала святому, “Сир, то что вы говорите, до некоторой степени заинтересовало меня, но против моих принципов прерывать охоту. Если я пойду с вами, мне придется поесть у вас, и сотне котов тоже, конечно”.

Он посмотрел с некоторой долей опасения на котов, потом кивнул в знак согласия.

“Чтобы наставить тебя на путь Истинного Света”, пробормотал он, “мне придется устроить чудо. Но пойми, - я беден, очень, очень беден. Я ем лишь раз в неделю, и эта единственная еда - овечьи катышки”.

Коты отправились без энтузиазма.

Примерно за сто ярдов от Церкви Святого Александра располагалось то, что он называл “моим садиком Цветочков Умерщвления”. Он состоял из некоторых скорбных инструментов, наполовину захороненных в земле: проволочных стульев (“я сажусь на них когда они раскаляются добела и сижу пока не остынут”); огромных, улыбающихся ртов с заостренными, ядовитыми зубами; нижнего белья из армированного бетона, полного скорпионов и ядовитых змей; подушек из миллионов черных мышей, грызущих друг друга - в отсутствие благословенных ягодиц.

Святой Александр показывал в саду один объект за раз, с определенной гордостью. “Маленькая Тереза никогда и не думала о нижнем белье из армированного бетона”, сказал он. “Фактически я не могу на данный момент сказать, чья это была идея. Но, в конце концов, не всем же нам быть гениями”.

Вход в церковь был выстроен статуями Святого Александра в разные периоды жизни. Было несколько Иисусов Христов, тоже, но гораздо меньших. Убранство церкви было весьма удобным: вельветовые подушки в пепельном розовом, библии из настоящего серебра, и Моя Беспорочная Жизнь, или Розарии Души Святого Александра за авторством его самого, в инкрустации синих павлиньих драгоценностей. Янтарные барельефы на стенах выдавали интимные детали жизни святого в детстве.

“Соберитесь”, сказал Святой Александр, и сотня котов расселась сотней пепельно розовых подушек.

Вирджиния осталась стоять и с интересом изучала церковь. Она обнюхала алтарь, что источал довольно знакомый запах, хоть она и не помнила где его слышала.

Святой Александр установил кафедру и объяснил, что собирается совершить чудо: все надеялись, что он говорит и съестном.

Он взял бутыль с водой и всюду разбрызгал капли.


Снег чистоты,


начал он очень слабым голосом,


Столп добродетели

Солнце красоты

Благоухание ...


Он тщетно продолжал так пока с алтаря не поднялось облако, - облако как прокисшее молоко. Вскоре облако приняло форму тучного ягненка с обреченными глазами. Тут Святой Александр закричал, громче и громче, и ягненок поплыл к потолку.

“Агнец Божий, нежно любимый Иисус, молись за бедных грешников”, воскликнул святой. Но голос его достиг максимума силы и оборвался. Агнец, что стал огромен, разорвался и упал на землю четырьмя частями. В этот момент коты, которые неподвижно наблюдали чудо, бросились на агнца единым огромным скачком. Это была их первая за день еда.

Вскоре они покончили с агнцем. Святой Александр исчез в облаке пыли, - все это оставило запах святости. Слабый, далекий голос прохрипел, “Иисус пролил свою кровь, Иисус умер, Святой Александр отомстится”.

Вирджиния воспользовалась возможностью наполнить сумку святыми блюдами, и покинула церковь с сотней котов позади.

Колесо пересекло лес на скорости свиста. Летучие мыши и ночные бабочки запутывались в волосах Вирджинии; она жестами своих странных рук показывала животным, что охота окончена; она открыла рот и туда залетел слепой соловей: она проглотила его и запела соловьиным голосом: “Маленький Иисус умер, а мы чудесно поужинали”.

Дикий вепрь жил рядом с домом Вирджинии. Этот вепрь имел один глаз посреди лба, окруженный черными кудряшками. Его крестец был покрыт толстым бурым мехом, а спина очень жесткой щетиной. Вирджиния зналась с этим животным и не убивала его, поскольку тот знал, где прячутся трюфели.

Вепря звали Игнам, и он очень гордился своей красотой. Ему нравилось украшать себя фруктами, листьями, растениями. Он делал себе ожерелья из маленьких зверушек и насекомых, которых убивал единственно чтобы элегантно выглядеть, поскольку не ел ничего кроме трюфелей.

Каждую ночь когда сияла луна он выходил к озеру полюбоваться собой в воде. Там, раз ночью, купаясь в лунном свете, Игнам решил взять Вирджинию себе в госпожи. Он обожал ее фруктовый запах и длинные волосы, всегда полные ночных животных. Он решил, что она очень красива и, вероятно, девственница. Игнам с наслаждением вывалялся в грязи, размышляя о чарах Вирджинии.

“У нее масса причин принять меня. Я ли не красивейшее животное во всем лесу”?

Закончив свои лунные и грязевые ванны он принялся искать самые пышные выражения, просить Вирджинию о любви.

Никакое животное или птица никогда не выглядело и не блистало как Игнам в своем любовном наряде. К кудрявой его голове был прикреплен козодой. Эта птица с волосатым клювом и удивленными глазами била крыльями и неотступно высматривала добычу среди созданий, что выходили только в полнолуние. Парик из беличьих хвостов и фруктов свисал вокруг Игнамовых ушей, приколотый по случаю двумя маленькими щуками, которых он нашел мертвыми на берегу озера. Его копыта окрасились в красный кровью кроликов, которых он растоптал на скаку, а неугомонное его тело было завернуто в пурпурную накидку, что чудесно появилась в лесу. (Он прятал свои бурые ягодицы, поскольку не хотел показывать всю свою красоту сразу.)

Он шел медленно, с большим достоинством. Кузнечики молча падали от обожания. Проходя мимо дуба, Игнам увидел свисающие среди листьев четки. Он знал, что к четкам должно прилагаться тело, и услышал резкий насмешливый хохот сверху.

В другой раз, подумал Игнам, и улыбаясь другой половиной лица продолжил путь не поворачивая головы.

Игнам прибыл в дом Вирджинии. Она сидела на пятках перед дрожащим на огне сотейником, производящим тихий музыкальный шум. Коты неподвижно сидели по углам кухни, уставившись на сотейник.

Вирджиния, увидев Игнама, запрыгнула на стол.

“Ты выглядишь впечатляюще, явившись из лесу”, вырвалось у нее, пораженной его красотой.

Глаз Игнама потемнел и засверкал; козодой издал слабый крик, чуть не вдвое выше слышимости уха. Игнам прошел и присел перед огнем на свой бурый зад.

“Видишь мои любовные наряды”? Серьезно спросил Игнам. “Ты знаешь, Вирджиния, что я одел их для тебя? Понимаешь, что когти козодоя глубоко впились мне в череп? Это ради тебя, - я люблю тебя. Я корчусь от смеха, когда вижу в ночи как мое тело разрывается от любви. Ответь мне, Вирджиния, будет ли эта ночь принадлежать нам”?

Он осекся, поскольку подготовил речь только до этого момента. Вирджиния, дрожа, метнула в огонь проклятие словам любви. Она боялась красоты Игнама. Тогда, откинувшись к сотейнику, она погрузила губы в кипящую жидкость и отпила большой глоток. С диким криком она оторвала голову назад от посуды; она прыгала вокруг Игнама, с корнями вырывая волосы. Игнам встал и вместе они танцевали и танцевали в экстазе. Коты заорали и впились когтями друг дружке в шею, а затем все вместе кинулись на Игнама с Вирджинией, исчезших под кошачьей горой. Они занялись любовью.

Охотники редко заходили в горы, но раз утром Вирджиния Фыр увидела двух людей с ружьями. Она спряталась в кусте ежевики, и человеческие особи прошли мимо не учуяв ее запаха. Она была испугана их безобразием и неуклюжими движениями. Кляня их себе под нос, она вернулась домой, предупредить Игнама. Его там не было.

Она снова выехала на своем колесе, сопровождаемая сотней котов.

В лесу, Вирджиния узнала, случился ряд смертей. Стаи птиц и группы диких животных проводили похоронные тризны. Полные муки, они набивали животы и проклинали охотников.

Вирджиния шла выглядывая любимого, но не обнаруживала от него ни следа ни духа.

Ближе в восходу она услышала от барсука, что Игнам мертв: его убили вместе с тысячей птиц, сорока зайцами и множеством оленей.

Барсук, сидя на стволе дерева, рассказал историю:

“Охотники, которых ты заметила, проходили мимо Церкви Святого Александра. Святой сидел в своем бетонном исподнем. Увидев как они приближаются он стал громко молиться. Охотники поинтересовались у него новостями о дичи.

“Я Защитник Маленьких Зверушек Божьих”, ответил он. “Но у меня в церкви есть ящик с милостыней для бедных. Если вы кинете туда что-то, возможно, добрый Господь укажет вам озеро, где каждый вечер можно встретить огромного дикого вепря”.

Хорошенько присмотревшись сколько охотники кинули в ящик, Святой Александр повел их на озеро.

Игнам внимательно смотрел на себя в воде. Охотники подстрелили, а собаки прикончили его. Они сложили Игнама в большие мешки и сказали, “это сгодится для бистро в Глейне, мы получим за него минимум сотню франков”.

Вирджиния вернулась домой, сопровождаемая котами. Там, на кухне, она родила семь вепрей. Без всяких сантиментов она оставила одного, больше всех похожего на Игнама, а остальных сварила себе и котам, на погребальную тризну.

Колесо, коты и Вирджиния слились с деревьями и ветром. Их тени, черные и беспокойные, на невероятной скорости двигались по горному склону. Они что-то кричали; ночные птицы отвечали: “Кооооооторый”? Святой Франциск? Снова этот зануда! Давайте убьем его! Он еще не умер? Хватит этих чертовых глупостей. Это не он? Кто тогда? Ах, Святой Александр, ититить! Убьем его тоже, такого святого”. И они летели вместе с тенями, крича “Ууубьем егооооо! Ууубьем егооооо!”

Вскоре земля земля содрогнулась от всех животных, выбравшихся из нор с криками, “Ууубьем егооооо!”

Девяносто тысяч лошадей отвязавшихся и вырвавшихся из конюшен неслись рядом, стуча по земле копытами, и ржали, “Ууубьем егооооо, смерть подлому Александру!”

Две леди, одетые в черное, шли по снегу. Одна из них много говорила, другая, не смотря на долгий пройденный путь, несла ледяной внешний вид леди старательной. Другая, со сморщенным сухим лицом, говорила голосом кристально чистым, одним из тех, что так утомляют, когда пытаешься заснуть в железнодорожном купе.

“Мой муж”, говорила она, “очень любит меня, знаешь. Мой муж этим известен. Он просто ребенок, мой муж. У моего мужа увлечения, но я оставляю его совершенно свободным, моего дорого кроткого мужа. Уже я очень больна, скоро умру, через месяц меня не станет”.

“Нет, нет”, сказала другая, отвлекая внимание. “Разве не восхитительны горы в снегу?”

Говорливая леди улыбнулась. “Да, не так ли? Но все что я вижу это несчастные люди, которые страдают в этих изолированных маленьких деревнях. Я чувствую как мое сердце полнится разорваться, от любви и жалости”. Она ударила себя в плоскую грудь и старательная леди подумала, “Там нет места для сердца, бюст слишком туг”.

Путь внезапно взял вверх и на другом конце длинной тропы они увидели монастырь.

“Какое замечательное место умереть. Я чувствую себя такой чистой с Сестрами Кроткой Мученической Улыбки Иисусовой. Я знаю что там, молитвами, я верну обратно душу моего дорогого кроткого мужа”.

Двое мужчин спускались тропой. Они несли труп прекрасного вепря.

“Я куплю вепря и отдам добрым сестрам”, сказала леди. “Я очень щедра, знаешь. Мой кроткий муж всегда бранил меня, говоря, что я выбрасываю деньги в окно. Но не будут ли они счастливы, добрые сестры?” Она дала охотникам немного денег и те согласились отнести вепря в монастырь. “Сама я ем очень мало, знаешь, я слишком больна. Я скоро умру, очень скоро”.

“Подходим к монастырю”, сказала другая, вздыхая.

“Поцелуй меня, милая кроткая Энгадина”, сказала говорливая. “Ты же знаешь, - я просто капризная девченка”. Она подставила компаньонке сморщенное лицо. “Мой кроткий муж всегда говорил, что я просто ребенок!”

Энгадина притворилась, что не слышит и пошла быстрее. Компаньонка распространяла какой-то приставший тошнотворный запах болезни вокруг себя. Она ускорилась. Солнце спряталось за тяжелые черные тучи. Рядом прошло стадо коз с козлами, вожак погрозил им дьявольским взглядом.

“Они пугают меня, эти козы, они так плохо пахнут. Какая невыносимый запах!” Вожак продолжал их рассматривать.

Дорога стала тяжелей. Горы темнели грубыми звериными формами; на расстоянии они казались стадом скачущих лошадей.

Они позвонили в колокольчик главного входа в монастырь; тот открылся созданием, что должно быть вышло из лимона, - морщинистым и кислым. “Аббатиса молится”, просипела оно. “Мать Настоятельница преклонила колени. Идемте, идемте в церковь”.

Они последовали за ней по коридорам и в итоге прибыли в церковь. Аббатиса только что закончила возносить молитвы. Мать Настоятельница Кроткой Мученической Улыбки Иисусовой с трудом поднялась с колен, пригибая свою серую плоть.

“Бедная девочка”, прошептала монахиня. “Проходи в гостиную”.

Оказавшись там, огромная женщина заключила другую в тучные, крепкие объятия. Тогда они заговорили:

“Я пришла умереть в вашем монастыре и завоевать душу моего дорогого мужа…”

“Стол и проживание - пять франков в месяц…”

“Я очень, очень больна…”

“Полные индульгенции прилагаются, - тысяча франков.”

“Мой дорогой кроткий муж будет часто навещать меня…”

“Еще тысяча франков за еду, тогда.”

“Я с утра до вечера молюсь за моего кроткого мужа.”

“Общества вроде нашего очень дороги.”

Так они разговаривали несколько часов.

В половину седьмого огромный колокол прозвонил по мертвым и на ужин; еда съедалась в напряженном молчании. В праздничные дни, Сестра Игнатиус, главная управительница, читала вслух. Она позвонила в маленький колокольчик, и когда все стали есть, объявила, “Этот вечер - среди величайших событий нашего общества; Великий Святой Александр самолично прибудет обратиться к нам в церкви в семь-тридцать. После мы сможем поужинать в большом холле - отпраздновать событие”.

Глаза сотни монахинь засияли от радости.

“Теперь”, продолжила Сестра Игнатиус, “мы продолжим главу одна тысяча девятьсот тринадцатую двенадцатого тома жития Христового как рассказывают детям”. Свет в сотнях пар глаз погас.

Когда церковь заполнилась монахинями, орган проиграл великий, мрачный гимн величественного явления святого. В золоте и пурпуре, сопровождаемый пятью мальчиками, он опустился на колени перед алтарем.

Голос в хоре начал петь. Возможно это был гимн, но он шел так быстро, что большинство монахинь отставало на две или три строки. Эффект был дивен; Матери Настоятельнице стало неловко; когда святой установил кафедру, с помощью шести толстых котов, она была в поту.

“Дорогие сестры, я пришел издалека порадовать вас словом Господа”.

Казалось, будто алтарь заполнился котами, котами золотыми и черными.

“Тяготы жизни, искушения плоти, благородство добродетели…”

Сильный дикий запах прошел по церкви; поднимая глаза, сестры ужаснулись, увидев огромного барсука, невозмутимо взбирающегося на голову Святого Александра. Он продолжил, но опять и снова сделал движение рукой, как бы пытаясь что-то отогнать.

“Берегитесь грешных мыслей…”

Голос в хоре все еще пел, но гимн это напоминало мало; Святой Александр стал вынужден кричать, быть услышанным.

“Добрый Господь видит ваши самые сокровенные мысли…” Потолок покрылся миллионом ночных птиц, кричащих: “Смерть подлому Александру…”

Он сошел с кафедры со всем достоинством, с каким мог, и вышел, сопровождаемый монахинями, котами, барсуком и миллионом птиц в ночь.

В трапезной огромный стол ломился от тарелок дичи, пирогов и больших кувшинов вина. Святой сел на почетном месте во главе стола и спросил у доброго Господа разрешения поесть. Добрый Господь не ответил, а все расселись и бросились к еде с большим аппетитом.

Мать Настоятельница, сидя справа от святого, прошептала, “Святой Отец, вас ничем не побеспокоили в вашей величественной речи”?

“Побеспокоили?” Спросил он удивленно, хотя лицо его было покрыто царапинами. “Побеспокоили чем?”

“О, ничего”, ответила мать, вспыхивая. “Просто в церкви были мухи.”

“Я ничего не замечаю, когда говорю с великим Господом”, сказала леди, которая поселилась в монастыре. “Даже мух”.

Обе леди обменялись угрюмыми взглядами.

“Это, дорогая мадам, благородная мысль”, ответил святой. “Вы знакомы с небольшим стихотворением, что я написал в юности:


Папа в Париже

В Аиксе Дома Господь

Но перед Господом

Я лишь несчастная мышь


“Это свежо, и в то же время так сильно”, экстатично воскликнула леди. “Как я люблю настоящую поэзию”.

“Там есть и еще”, сказал святой. “Обнаруженная мной недостача настоящих поэтов вынудила меня писать”.

Краем глаза Мать Настоятельница увидела как в комнату тихо вошли семь толстых котов. Они уселись перед святым, загибая вокруг себя хвосты. Она побледнела. “Ваш муж, милое дитя, должно быть очень занят, так часто оставлять вас одну?”

“Мой муж”, ответила леди резким тоном, “очень устал. Он отдыхает”.

“Что ж тогда”, ответила Мать Настоятельница, “несомненно он делает это на Ривьере? Вспомните искушения плоти. Если бы моим мужем не был Наш Господь, если бы вместо него я выбрала бы одного из бедных грешников этого мира, я бы с трудом ощущала спокойствие с ним на Ривьере, особенно если бы не была уже первой молодости, будем откровенны”.

Леди задрожала от ярости и стиснула пальцы. “Мой дорогой кроткий муж обожает меня. Он творит глупости, но мы созданы друг для друга”.

Настал момент быть внесенным жаркому, и все с нетерпением посмотрели на двери ведущие в кухню. Сестра Игнатиус встала и из маленькой кожаной трубки издала долгую, меланхолическую ноту: “Вепрь!”

Дверь обрушилась и ворвались все лесные животные, с криками, “Убей его, убей его”. В сутолоке, которая последовала, можно было едва разобрать человеческую фигуру, сидящую на колесе, несущемся с невероятной скоростью, кричащую с остальными: “Убей его!”

(1937-40)



ГОЛУБОК, ЛЕТИ

“Там кто-то на дороге. Кто-то приближается со мной увидеться, кто-то странный, хоть я и вижу его лишь издали”.

Я вытянулась над балконом и увидела фигуру, резко увеличивающуюся, поскольку приближалась с большой скоростью. Я думала это женщина, поскольку по лошадиной гриве спадали длинные, прямые волосы. Лошадь была крупной, с округлыми, мощными костями, и странного как бы розового с пурпурными оттенками цвета спелых слив: в Англии этот цвет называют чалым. Из всех животных, лошадь единственное, имеющее столь розовый цвет.

Фигура на лошади была одета в манере довольно неопрятной, что напомнила мне о шкурах горных овец. С другой стороны, цвета были насыщенными, почти величественными, а меж широкими прядями шерсти чуть виднелась золотая рубашка. Правда эта рубашка была полна дыр и несколько грязной, при ближайшем рассмотрении, но общий вид впечатлял.

Она остановилась у под балконом и посмотрела на меня.

“У меня письмо, которое требует немедленного ответа”.

Голос был мужским, и я обнаружила, что совершенно не способна определить пол фигуры.

“Кто вы?” Настороженно спросила я.

“Я Фердинанд, посланник Селестина дес Эйрлайнз-Друза”.

Голос всадника, очень мягкий, был несомненно мужским: аромат гелиотропа и ванили мешался в моих ноздрях со сладкой розой. Я выгнулась к нему и, забирая письмо из рук, воспользовалась возможностью посмотреть в лицо, наполовину скрытое. Это было очень белое лицо, губы - накрашены красным пурпуром. Лошадь потрясла своей толстой шеей.

“Мадам”, говорило письмо, “пожалуйста имейте великую милость помочь мне в моей глубокой нужде. Как следствие, вы научитесь чему-то для собственной пользы.

“Вручите вашу почтенную особу, так же как и холсты, кисти и все что необходимо в вашей профессии художника, моему эмиссару.

“Умоляю вас, милая леди, принять мое глубочайшее и нижайшее почтение”. Подписано, “Селестин дес Эйрлайнз-Друз”.

Бумага послания была сильно надушена гелиотропом и украшена несколькими золотыми коронами, пронизанными сливами, мечами и оливковыми ветвями.

Я решила последовать с Фердинандом обратно к его господину, поскольку обещания, которые содержало письмо весьма меня заинтересовали, хоть я никогда и не слышала о Селестине Эйрлайнз-Друзе.

Вскоре я сидела на широком крестце посланнической лошади позади Фердинанда. Мой багаж был приточен к седлу.

Мы взяли путь на запад, дорогой, что пересекала какую-то дикую местность, богатую большими темными лесами.

Стояла весна. Серое, тяжелое небо моросило теплым дождем; зелень деревьев и полей была сильна. Время от времени я дремала, и в нескольких случаях могла бы легко упасть с лошади, но я держалась за шерстяные одежды Фердинанда. Он не заботился волноваться обо мне, думая о других вещах и напевая “Вздохи Умирающей Розы”.


Ее лепестки холодят под сердцем

Мои горячие слезы тепла не привьют

Вельвету

Мягкой кожи Розы Моей

О МОЯ РОЗА.


Эти последние слова окончательно меня пробудили, поскольку он орал их с невыносимой жестокостью мне в левое ухо.

“Идиот”, крикнула я, рассердившись.

Фердинанд мягко улыбнулся. Лошадь стала. Мы были в огромном дворе за несколько сотен ярдов от большого дома. Этот дом, построенный в избыточных пропорциях из темного камня, был так печален на вид, что я почувствовала острое желание развернуться и отправиться назад домой. Все окна были закрыты, ни струйки дыма не вилось ни из одного из дымоходов, тут и там на крыше сидели вороны.

Двор выглядел таким же запущенным как и дом.

Я подумала, что с другой стороны дома должен быть сад, поскольку видела деревья и блеклое небо через большие кованые железные ворота. Ворота были странными, кованое железо демонстрировало огромного ангела, сидящего в кругу, голова в мученическом профиле откинута. Справа, ближе к верху круга, маленькая волна воды, тоже из кованого железа, текла к лицу ангела.

“Где мы”? Спросила я. “Мы прибыли”?

“Мы в Эйрлайнз-Друз”, ответил Фердинанд после минутного молчания.

Он смотрел на дом не поворачивая головы. Мне казалось, что он ждет кого-то, чего-то, или какого-то события. Он не двигался. Лошадь стояла весьма неподвижно, тоже глядя вперед.

Внезапно зазвонили колокола: я никогда в жизни не слышала такого колокольного звона. Протяжное эхо лилось мимо нас в деревья как металлическая жидкость. Обезумев, вороны на крыше улетели.

Я собиралась задать своему компаньону вопрос, когда карета, которую везли четыре черные лошади, пронеслась мимо нас со скоростью тени. Экипаж остановился перед воротами, и я увидела, что это катафалк, пышно украшенный резьбой и цветами. Лошади были той же породы, что и у посланника, округлой и лоснящейся, но эти были черными как мускатные виноградины.

Дверь дома открылась и вышли четыре человека, несущих гроб.

Лошадь Фердинанда заржала и черные лошади ответили, поворачивая к нам головы.

Мужчины несущие гроб были одеты так же как и Фердинанд, - единственная разница была в цвете их свободных накидок: пурпурный, черный и глубокий багрянец. Лица их были белы и накрашены как и у Фердинанда. Все они носили длинные тяжелые волосы, плохо вычесанные, как древние парики, годами лежавшие на чердаке.

Едва я только рассмотрела все это, как Фердинанд ударил лошадь кнутом и мы в полный галоп рванули стремглав по аллее, разбрасывая позади землю и камни.

Это путешествие прошло так быстро, что я не могла даже оглядеться. Но у меня сложилось впечатление, что мы ехали через лес. Наконец, Фердинанд остановил лошадь на окруженной деревьями поляне. Земля была покрыта мхом и полевыми цветами. В нескольких ярдах от нас стояло кресло, обитое зеленым и лиловым бархатом.

“Спускайтесь, будьте добры”, сказал Фердинанд. “Установите мольберт там в тени. Вы хотите пить”?

Я ответила, что выпила бы чего-то и соскользнула со спины лошади. Фердинанд предложил мне флягу с какой-то очень сладкой жидкостью.

“Они вскоре будут здесь”. Вглядываясь в глубь леса он продолжил. “Солнце скоро сядет. Поставьте мольберт прямо здесь, где и будете рисовать портрет”.

Пока я занималась установкой, Фердинанд снял с лошади седло и уздечку, тогда положил на землю, позади лошади.

Небо стало красным, желтым и лиловым, - наступил закат. Начался дождь - большие капли падали на меня и холст.

“Вот и они”, Внезапно отозвался Фердинанд.

Вскоре поляна заполнилась людьми. Эти люди, укрытые, выглядели более-менее похоже на мужчин, что несли гроб. Они образовали довольно широкий круг вокруг меня и кресла. Говорили они низкими голосами, и снова и снова кто-то пронизливо смеялся. Их было около сорока.

Вскоре высокий, чистый голос донесся из круга: “Как это, Густав. Нет, нет, нет, мой несчастный друг, налево…”

“Кто бы мог подумать, что она была столь тяжела”, ответил другой, низкий голос. “Все-таки она не была полной”.

Насмешка звучала овечьим блеянием, и оглянувшись вокруг, я получила явственное впечатление, что окружена гуртом диких овец, переодетых для мрачного ритуала.

Часть круга раздвинулась и четверо мужчин, которых я уже видела, вошли вовнутрь, неся гроб.

За ними шел высокий, худой человек, говорящий высоким чистым голосом: “Поместите ее перед креслом. Занавеси надушены”?

“Да, Монсеньор дес Эйрлайнз-Друз, таковы были ваши распоряжения”.

Я с интересом вглядывалась в этого джентльмена. Я не могла видеть его лица, но видела одну из белых рук, движущуюся как хобот слона. Он был в огромном черном парике, жесткими завитками спадавшем к ногам.

“Художница здесь”? Спросил он.

“Да, сэр, она здесь”.

“А, теперь вижу. Очень любезно с вашей стороны, милая леди, нас так почтить. Милости просим”.

Он подошел ближе и раздвинул пряди волос, скрывавшие лицо. Оно и вправду было мордой овцы, покрытое мягкой белой кожей. Его черные губы были очень тонки, и удивительно подвижны. Я взяла его руку с некоторой долей отвращения, поскольку та была очень мягкой, чересчур мягкой.

“Я весьма восхищен вашей работой”, пробормотал Монсеньор дес Эйрлайнз-Друз. “Думаете, вам удастся добиться действительно идеального подобия”? Он кивнул в сторону гроба, что теперь был открыт.

Двое мужчин вынули труп молодой женщины. Она была красива, с копной шелковых черных волос, но кожа уже фосфоресцировала, яркая, и несколько лиловая. До меня донесся запах скорее неприятный. Монсеньор дес Эйрлайнз-Друз, увидев как я мимовольно морщу нос, наградил меня извиняющейся улыбкой.

“Так трудно”, сказал он, “расставаться с останками того, что любил… обожал. Я был уверен, что заслужу вашу симпатию по этому поводу. Моя жена умерла две недели назад, и с этой тяжелой, влажной погодой мы получили …” Он закончил предложение жестом одной из своих красивых рук.

“Если коротко, многоуважаемая леди, пожалуйста проявите снисходительность. Теперь я пойду и предоставлю вас вашему Искусству”.

Я выдавила краски из тюбиков на палитру и начала писать портрет Мадам дес Эйрлайнз-Друз.

Овцеподобные создания вокруг меня стали играть в голубок, лети: “Голубок, лети; Овечка, лети; Ангелок, лети…”

Закат, казалось, длился бесконечно долго. Ночь, казавшаяся неминуемой, не настала, а рассеянный свет на поляне оставался достаточно сильным мне продолжать работу. Я не заметила до поры, что свет, заключенный в кругу деревьев, исходил ни из какого другого источника как тело Мадам дес Эйрлайнз-Друз. Лес был погружен в полную темноту. Я была всецело поглощена моей картиной и не заметила, что уже довольно долгое время одна с мертвой женщиной.

Я была удовлетворена портретом, и отступила назад несколько шагов, рассмотреть всю композицию. Лицо на холсте было моим собственным.

Я не верила своим глазам. Я перевела взгляд с модели на портрет - ошибки быть не могло. Чем больше я вглядывалась в труп, тем более бьющим в глаза становилось подобие тускнеющих тонких особенностей. На холсте, лицо было несомненно моим.

“Подобие невероятное, мои поздравления, милая леди”.

Голос Монсеньора дес Эйрлайнз-Друза раздался позади моего левого плеча.

“Сейчас точно полдень, но в этом лесу солнце никого не волнует. В любом случае, Искусство это магия, которая заставляет тануть часы и целые дни растворяет в секунды, не так ли, милая леди? Как думаете, - вы можете теперь закончить портрет без модели? Моя бедная жена, понимаете ли, мертва теперь три недели. Она должно быть уже истосковалась по заслуженному отдыху… Не так часто приходится работать три недели спустя после чьей-то кончины”.

Он слегка улыбнулся, подчеркнуть шутку.

“Я могу предложить вам прекрасную хорошо освещенную комнату в Эйрлайнз-Друз. Позвольте, милая леди, отвезти вас туда в моем экипаже”.

Я как лунатик последовала за огромным ходячим париком.

Студия была большой комнатой с широкими шкафами на дальнем конце. Эта комната когда-то была роскошной, но вышитые шелковые занавеси стали теперь рваными и пыльными, тонкие резные украшения поломались, а в ряде мест сошла позолота. Тут и там в форме лебедей или русалок стояли несколько больших мольбертов, словно скелеты других вещей. Между ними плели свои сети пауки, придавая комнате закостенелый вид.

“Это студия Мадам дес Эйрлайнз-Друз. Тут она умерла”.

Я осмотрела шкаф. Множество одежды, париков, старых туфлей теснилось вместе в великом беспорядке. Все они выглядели как карнавальные костюмы, а некоторые напоминали мне о цирке.

“Она должно быть играла в переодевания, когда оставалась в студии одна - надо сказать, любила сценичность.”

Не последним моим интересным открытием стал дневник, в переплете зеленого вельвета. На заглавной странице стояло ее имя, написанное от руки четко, но удивительно по-детски.

“Агата дес Эйрлайнс-Друз. Пожалуйста, проявите уважение к данной книге, - ее содержание не предназначено для чьих-либо глаз, кроме Элеанориных. Агата дес Эйрлайнс-Друз”.

Я стала читать.

Дорогая Элеанора,

Как ты будешь плакать, читая эту книжку. Я использую пачули надушить ее страницы, так чтобы тебе лучше меня запомнить. Наши самые отчетливые воспоминания остаются от ароматов и запахов. Как ты будешь плакать! Тем не менее, я буду благодарна. Я хочу чтобы ты наплакалась от души.

Сегодня мой день рождения и твой, конечно, тоже. Что за прелесть быть одного возраста. Я очень хотела бы увидеть тебя, но поскольку это невозможно, я расскажу тебе все в этом дневнике - абсолютно все. (Бог мой, слышал бы меня Селестин!) Замужество, конечно, вещь ужасная - но мое! Моя мать пишет, “я вяжу тебе всякие маленькие вещи или, корее, кому-то тебе очень близкому, моя дорогая. Маленькому существу, что, несомненно, вскоре появится”.

О, Елеанора, у меня скорее будут дети от стульев в моей студии, чем от Селестина. Слушай! Брачная Ночь (!), я лежала в огромной постели, задрапированной кислотными розовыми занавесками. Через полчаса дверь открылась и мне явилось видение: кто-то облаченный в белые перья, с ангельскими крыльями. Я сказала себе “я и вправду умираю, раз здесь Ангел Смерти”.

Ангелом был Селестин.

Он скинул одежды, роняя перьевое облачение на землю. Он был обнажен. Если перья были белы, то тело его было таким же - ослепительным. Я думала он должно быть разрисовался какой-то фосфоресцентной краской, поскольку сиял как луна. На нем были синие гетры с красными полосами.

“Я красив”? Спросил он. “Они говорят, что да”.

Я была слишком очарована ответить.

“Милая моя Агата”, продолжил он, глядя на собственное отражение в зеркале, “как видишь, ты уже не среди сельских парней…” (Они тут зовут меня “мадам”.)

Он снова надел свои перья и крылья. Внезапно мне стало очень холодно, начали стучать зубы. А теперь послушай внимательно, Элеанора. Чем дольше я вглядывалась в Селестина, тем более легким он мне казался, легким как перышко. Он странным образом стал ходить по комнате. Его стопы, казалось, касались земли все меньше и меньше. Тогда он воспарил через дверь в коридор. Я поднялась и поспешила к двери. Селестин растворился в темноте … ноги его не касались земли … я абсолютно уверена в том, что говорю. Его крылья били очень медленно … но ...

Ты видишь, на что было похожим начало моего замужества!

Я не видела Селестина неделю. Более того, я едва кого-либо видела вообще, за исключением старого слуги по имени Гастон. Он приносил мне что-то поесть, всегда сладкое. Я жила в своей студии, и живу с тех самых пор. Мне так жаль, Элеанора, так жаль, что мое тело стало прозрачным, я пролила столько слез. Возможно ли раствориться в воде без следа? Я слишком часто одна, так что завела некоторую любовную интригу со своим отражением в зеркале. Да, это ужасно, но это правда. Когда я смотрю на себя, мое лицо затуманивается. И … Полагаю … нет, уверена, я могу видеть сквозь тело объекты в комнате позади меня.

Теперь я так много плачу, что уже не вижу бумаги, на которой пишу.

Каждый день, Элеанора, я все больше теряю себя, уже я больше не люблю собственного лица. Я пыталась написать портрет, поставить его рядом с собой неподвижным, ты понимаешь. Но … Я не могу. Я избегаю себя.

А вот еще одно: объекты вокруг меня становятся ужасно ясными и наглядными, куда более живыми чем я. Знаешь, Элеанора, я боюсь … Послушай, стулья в этой комнате очень стары, как и вся прочая мебель. На прошлой неделе я видела маленькую зеленую почку на одном из стульев, такую почку, как появляются на деревьях весной. А теперь … как ужасно … она стала листом … Элеанора!

Несколько дней спустя:

Комната полнится ими. Вся мебель оплетена новой зеленой порослью, на многих стульях уже распустились листья, маленькие, тонкие листья нежной зелени. Нелепо видеть столь юные зеленые листья на такой старой, пыльной мебели.

Пришел Селестин. Он ничего не заметил, но дотронулся до моего лица своими такими мягкими руками … слишком мягкими … Он сказал, “Ты всегда будешь ребенком, Агата. Посмотри на меня. Я ужасно юн, не так ли?” Тогда остановился и рассмеялся. У него был очень пронзительный смех.

“Ты ставишь свои собственные спектакли”? Спросил он.

Это не правда, Элеанора … Я просто надеваю необыкновенные наряды, чтобы выглядеть солиднее, существеннее … чтобы не … угадай, что я хочу сказать!

“Агата, ты, когда была маленькой девочкой, играла в голубок, лети?”

Селестин задал мне этот странный вопрос пока я смотрелась в зеркало. Я ответила, что эта игра очень развлекала меня, когда я была маленькой.

Теперь комната наполнилась чудными особями, одетыми как овцы. Но, Элеанора, они были голыми… Их одежды составлял единственно флис. Все они были мужчинами, накрашенными как шлюхи.

“Божьи овечки”, сказал Селестин.

Мы сели за круглый стол, и около двенадцати пар рук появились внезапно из прядей волос. Я отметила их лакированные, но очень грязные ногти. Руки были бледны, сероваты.

Это было лишь мгновенным впечатлением, поскольку, в действительности, я не смотрела ни на что кроме рук Селестина. Клянусь тебе, Элеанора, что его руки сочились влагой … и такие мягкие, такого странного цвета, как перламутр. Он тоже, с тайной улыбкой, смотрел себе на руки.

“Голубок, лети”! Выкрикнул он, и все руки взметнулись в воздух, раскачиваясь как крылья. Мои руки тоже затрепетали в воздухе.

“Овечка, лети”! Воззвал Селестин.

Руки на столе задрожали, но не поднялись.

“Ангелок, лети”!

Пока никто не совершал ошибки.

Внезапно голос Селестина поднялся до острого крика, крика ужасного, “СЕЛЕСТИН, ЛЕТИ”!

Элеанора, милая Элеанора, его руки ...

На этом месте дневник Агаты внезапно прервался.

Я посмотрела на ее портрет: холст был чист, - я не отважилась взглянуть на свое лицо в зеркале. Я знала, что увижу: мои руки были так холодны!

(1937-40)



ТРИ ОХОТНИКА

Я отдыхала глубоко в лесу. Деревья и дикие фрукты наливались. Стояла осень. Я начала засыпать когда что-то тяжелое упало мне на живот. Это был мертвый кролик, кровь лилась у него изо рта. Он умер от усталости. Я едва освободилась от кролика, когда, прыжком проворней оленьего, позади меня приземлился человек. Он был среднего роста, с красным лицом, и длинными белыми усами. По его лицу я заключила, что ему около девяноста.

“Вы довольно проворны для своего возраста”, сказала я, и тогда посмотрела на его одежду. Он носил охотничий жакет цвета дамасской розы, яркую зеленую шляпу с оранжевым плюмажем, и очень высокие черные ботинки, обвитые летними цветами. Штанов на нем не было. Он с интересом посмотрел на кролика.

“Я двигался медленно, дать бедному животному шанс”, сказал он. “Но оно попросту не знало как бегать. На будущее я буду оставлять кроликов Макфланагану”.

Я старалась думать о чем-то хорошем - сказать ему.

“Мне нравится ваше облачение”, сказала я с милой улыбкой.

“О, это”, ответил он. “Люди с определенным эстетическим восприятием найдут, что ему не хватает выразительности. Но это только лишь спортивно - носить подобные цвета. Если животные видят как я приближаюсь - у них выше шансы”. Затем выражение его лица изменилось. “Это не виски у вас там в бутылке?”

“Да”, ответила я.

“О”, сказал он, “Правда”?

“Да, да”.

“Ах”. Он присел рядом и сказал, глядя на бутылку как загипнотизированный, “вы сказали, что это виски?”

“1900.”

“Очень хороший год. Это винтаж, который я предпочитаю”.

“Я тоже”.

“Ах”.

“Да”. С этого момента я поняла, что он желает немного выпить. Я предложила ему напиток. Он принял.

“Знаете, у меня необычный подвал. Не хотите попробовать что-то из моих вин”?

“Да”, ответила я.

“Возьмите этой тропой налево прямо через все тропы, что встретятся. Это первое поместье после восемнадцатого перекрестка”.

“А вы разве не идете”?

“Я передвигаюсь лишь скачками и прыжками”, ответил он, исчезая между деревьев прыжками длиной в пять ярдов.

Я стала выдвигаться. Около полуночи я прибыла в поместную усадьбу. Дверь была открыта личностью на всех четырех.

“Мой брат Макбологан ждет вас с полудня. Я Макфланаган, Лесной Ужас. Макбологан - Лесное Проклятие, а Макхулиган - Лесное Отродье. Макхулиган - повар”.

Мы вошли в комнату в сотню ярдов длиной и пятьдесят шириной. Макбологан сидел за столом перед шестью дюжинами зайцев, ста дикими утками и девятнадцатью вепрями.

“Макхулиган”, крикнул Макбологан, “мы готовы начинать трапезу”.

Шум ветра и Макхулиган ворвались как молния: он не смог остановиться до другого края комнаты, ударился в стену и сел за стол с кровотечением. Братья смотрели на него с неодобрением.

“Он не может двигаться медленнее”, сказал Макфланаган, все еще на всех четырех. Макхулиган был наверное лет на десять старше Макбологана, и выказывал ту же глубокую печаль, что и братья. Во время еды они рыдали горячими слезами в тарелки. Ближе к концу трапезы Макбологан сказал, “Макфалаган должен побриться”.

Это было первое, что было произнесено. Через час Макфланаган отозвался, “Почему”? А через два часа Макбологан сказал “Потому”. Макхулиган не сказал ничего вообще, чересчур много рыдая. Поднимаясь, в пять утра, Макбологан сказал, “Оживимся немного, пожалуй? Мне нужно развлечься”. И так как другие ничего не ответили, он повернулся ко мне. “У меня есть ряд охотничьих трофеев. Хотите посмотреть?”

Пройдя долгой галереей мы вошли в хорошо освещенную какими-то лампами комнату. Там не было ничего кроме сосисок. Сосиски в аквариумах, сосиски в клетках, сосиски висящие на стенах, сосиски в роскошных стеклянных ящиках. Ничего кроме сосисок. Я ожидала какого-то сюрприза. Мабологан смотрел на сосиски.

“Это”, сказал он мне, “рука судьбы”. Я стояла позади него в глубокой задумчивости. “Нужно понимать, что ничто не вечно, что ничто” - он оглядел сосисочный ландшафт - “ничто в итоге не сильнее добродетели. Семья бедствует со времени первого причастия моего дедушки Агнуса Макфрута. Джок Макфиш Макфрут, мой бедный отец, мог ходить только на голове. Жеральдина, моя мать (святая!) могла ходить только на … да, но, это очень личные детали”. Он уронил несколько слезинок.

“Хотя, давайте не будем столь сентиментальны. Все началось в день первого причастия моего дедушки. Он был еще подростком, не понимал всей важности события. Вечером накануне этого Святого Дня, вечером накануне того, как обрести своего Бога, он съел тарелку бобов. И на следующее утро в церкви … “ Макбологан запнулся. “Случилось так, что из него вырвался некоторый шум…” Он продолжил, озирая сосисочный ландшафт. Я чувствовала как он борется со своими эмоциями. “С того дня на нас кара доброго Господа. Какой бы трофей мы не пытались сохранить - он превращается в сосиску. И сами мы … ну, как видите”.

Он, в сильных чувствах, развернулся, и я услышала как его скачущие шаги исчезают в поместной усадьбе.

(1937-40)



МОНСЕНЬОР СИРИЛ ДЕ ГУИНДР

Тяжелым, благоухающим весенним вечером, Монсеньор Сирил де Гуиндр элегантно отдыхал на ледяноголубой кушетке. Двигаясь как уставшая змея, он играл с котом. Несмотря на свой возраст он был очень красив.

“Лицо его как альбино-орхидея”, говаривал его большой друг Тибаут Ластр. “Его жадный фиолетовый рот - ядовитая пчелоносная орхидея, как лунное насекомое, и где вам найти столь редкое животное с покровом, сравнимым с его волосами?”

Монсеньор де Гуиндр вздохнул в своем ореоле парфюмов, раздумывая о Тибауте, что уже на полчаса опаздывал к чаю.

Сад был так сильно зелен, что он прикрыл глаза. “Твой взгляд терзает меня так же, как сад”, сказал он коту. “Закрой глаза”.

Он не заметил Тибаута, который тихо вошел в комнату, с букетом мшистых роз. У Тибаута, что был намного моложе Сирила де Гуиндра, кожа была золотая, как труп ребенка, законсервированный в старом добром ликере. Он носил элегантную накидку цвета мякоти лосося, а его лицо, за розами, полиловело от ярости.

“Ах, Тибаут”, истомно произнес Сирил, “что ты делал весь вечер заставляя меня вот так тебя ждать? Ты хорошо знаешь, что я пью чай в пять … как все, право …”

Тибаут бросил розы в кота, который заворчал и впился когтями в бедра Сирила, выглядывая через цветы недобрыми глазами. “Более того”, продолжил Сирил, отделяя кота от роз, “у меня есть важный проект, который я бы хотел с тобой обсудить… Но поскольку ты, кажется, предпочитаешь моей компании природу, я повременю тебе рассказывать, что у меня на уме”.

Тибаут повел плечами. “Можешь, будь добр, объяснить”, выпалил он, “как так сталось, что твой сад кишит нимфами?” Голос его шипел от ярости.

“Нимфами?” Переспросил Сирил. “Где ты видел нимф?” Его рука слегка дрожала, когда он поправлял кружева на животе.

“Я видел юную девушку у озера”, резко сказал Тибаут. “Кто она?”

Сирил какое-то время обдумывал, глаза его закрылись, но не переставал гладить кота. “Позвони за бутылкой шампанского, дражайший Тибаут, и я объясню это тебе”.

Тибаут с кислой миной повиновался.

“Во-первых”, сказал Сирил, когда хрустальный бокал полный шампанского оказался в его руке, “во-первых, скажи мне, - девушка была красива?”

“Я ее едва разглядел”, ответил Тибаут, выглядящий расстроенным. “Почему это тебя интересует?”

“Это интересует меня, дражайший мой Тибаут, ввиду того, что юная девушка, вероятно, имеет ко мне очень близкое отношение. Она даже может быть моей дочерью”. Болезненная усмешка заиграла на губах Тибаута, державших сигарету, а пальцы впились в ручки кресла.

“В самом деле?”

“Да. Двадцать лет назад я допустил бестактность взять женщину. Более того, я на ней женился. Она была крайне утомительна, нецивилизованное создание, совершенно лишенное деликатности. В недостаток, как то заведено, шесть лет спустя нашей свадьбы она забеременела. Грубость ее конституции в эти девять месяцев заставила меня слечь в болезни. Я был вынужден, мой дорогой Тибаут, оставаться в постели несколько недель после родов ее дочери. Я очень страдал, представляя себя беременным. Единственно благодаря массажу, проведенному Ван То, китайцем, я в конце концов встал на ноги”.

“А тогда?” спросил Тибаут пустым голосом.

“А тогда”, сказал Сирил, увлажняя губы шампанским, “я стал представлять, что имел сексуальные отношения с русалкой, которая все время ласкала меня своим тяжелым, дряблым хвостом, увлажняя мою розовую накидку …”

Тибаут остановил его раздраженным движением. “Я не спрашиваю о деталях твоего психологического состояния. Я хочу знать, что сталось с этой домашней идиллией”.

“Я подхожу к этому”, ответил Сирил со вздохом. “Моя жена так никогда и не обрела вновь своего обычного состояния ума. На самом деле она в санатории, довольно комфортабельном, конечно. Она страдает от странных галлюцинаций и несчастного простодушия. Я не видел ее десять лет”.

Лицо Тибаута налилось отвращением. Он раскачивался как пьяный. “Очаровательно … Очаровательно …” бормотал он меж сухих губ. “А девочка?”

“Я отдал ее в хорошие руки Пурпурных Сестер Монастыря Святой Могилы. Эти замечательные монахини взяли на себя заботу о ее моральном и мирском образовании. Юную девушку зовут Пантильда, - причуда ее матери. Теперь, дорогой Тибаут, ты знаешь о моей жизни столько же, сколько и я”.

Тибаут встал, очень бледный, говоря, что пойдет отдыхать.

“Пандильда”, бормотал Сирил де Гуиндр, “что мне делать если ты безобразна? Мне придется заставить тебя тихо исчезнуть в изумрудной воде моего озера, поскольку я не выношу безобразия. Ей должно быть четырнадцать, - несносный возраст … Если только ей не посчастливилось выглядеть как мать. Какая катастрофа! Что мне делать с девчонкой?”

Он позвонил слугу, пухлого молодого человека, который выглядел как откормленная курица, приготовленная в ароматической смеси. Его звали Доминик, и он обладал мимикой Иезуита.

“Монсеньор?” пробормотал он поправляя подушки вокруг головы Сирила.

“Доминик, сочное мое растение, когда ты был послушником у Иезуитов, слышал когда-нибудь о Пурпурных Сестрах Монастыря Святой Могилы?”

Доминик уставился своими молочными глазами в землю. “Там был Аббат, монсеньор, который время от времени ездил к добрым сестрам служить мессу и выслушивать исповеди”.

“А, и что он о них думал?”

“Брат Кориолан, который помогал Аббату с омовением, рассказывал мне, что Аббат всегда был весел после визитов в Монастырь Святой Могилы. В вечер визита он всегда душился горьким миндалем. Могу я добавить, что Аббат знал как наслаждаться милыми тонкостями жизни?”

“Доминик, иди и приготовь мне ванну с розовой водой. Этим вечером я напудрюсь павлиньим зеленым. После, пойди в сад и найди мне юную девушку, играющую у озера.

Доминик поклонился и вышел обратно.

“Выложи мою ангорскую накидку”, добавил Сирил с закрытыми глазами, “и Папские ременчатые сандалии”.

Последней деталью туалета Сирила де Гуиндра были несколько капель опиумной эссенции за уши. Он с удовлетворением посмотрел на свое отражение в зеркале. У были действительно красивые глаза, нежные как листья герани. Он наклонился к зеркалу и поцеловал отражение в губы, оставив розовый след в форме летящей птицы.

“Прелестная мумия”, пробормотал он, улыбаясь. “Кто знает? Будешь ли веселиться после?”

Он медленно сошел вниз по мраморной лестнице.

Пантильда стояла посреди гостиной. Они смотрели друг на друга в молчании. Сирил увидел юную девушку четырнадцати лет, одетую как воспитанница монастырской школы. Ее платье было скроено из жесткого черного материала с маленьким белым воротом на горле. Тощие ноги покрывала толстая черная шерсть. Соломенная шляпа скрывала лицо. Ее длинные, черные волосы были заплетены в правильные косы: на дюйм или два больше - и они достигли бы земли.

После некоторого молчания, Сирил приблизился и осторожно снял с нее шляпу. Он был поражен ее своеобразной красотой: она сильно напоминала его самого.

“Пантильда”, сказал он в конце концов, “ты не узнаешь своего отца?”

Она окинула его рассеянным взглядом и покачала головой.

“Нет, монсеньор, я вас не знаю”.

“Как долго ты уже здесь?” Спросил он c грандиозным усилием. Он был раздражен слабой улыбкой на губах Пантильды, которая немедленно исчезла.

“Не знаю, монсеньор … Мне кажется, я тут уже какое-то время. Каждый день я занимаюсь с Аббатом”.

Сирил ощутил себя таким уставшим, что вышел лечь на кушетку. Он зажег особую надушенную миррой сигарету, и вскоре заснул, хотя и оставался в смутном сознании. У него было чувство, что Пантильда сидит рядом в изголовье и детским пронзительным голосом поет,


Папа, не плачь, я куплю

однажды в карете куклу!


Сквозь облако сна он видел как Пантильда берет у него из кармана маленькую баночку, окунает губы в ее черное липкое содержимое, и кладет лицо рядом с его. Ее губы черны и блестят как спинка жука. Тогда он почувствовал себя принужденным, полностью вопреки собственному желанию, попробовать ее губы. Он открыл рот и повел к ней, но она отодвинула голову вне досягаемости, смеясь: он задрожал от ужаса и желания.

“Папа хочет Весны”, сказала Пантильда насмешливо. “Папа хочет Весны. Папа хочет Весны”.

Она начала распевать монотонный ритм слов. “Папа хочет Весны”.

Сирил провалился в сон.

Он проснулся под взгляд на него Тибаута. Тибаута в обтягивающем костюме, облегающем тело тесно, как вторая кожа.

“Святые небеса”, сказал Сирил, “уже время ужина?”

Ужин был подан, как обычно, на террасе с плакучими ивами. Сирил сидел напротив Тибаута за бронзовым столом в форме мака, спящего посреди запахов сада и еды. Его глаза устали. Доминик рыскал вокруг стола мягкими шагами, подавая изысканные блюда, откормленного толстого цыпленка с гарниром из мозгов и печени дрозда, трюфелей, раскрошенного сладкого миндаля, розового сиропа с несколькими каплями божественного ликера. Этот цыпленок, замаринованный - общипанный, но живой - три дня, был в итоге задушен в парах кипящих пачули: плоть его была кремовой и нежной как свежий гриб.

Охлажденный спаржевый мусс и взбитые мидии последовали за процессией необычных и сочных пирожных, всех белых, но разных, как животные в зоологическом саду. Сирил и Тибаут попробовали каждое, время от времени заговаривая, слушая музыку, которую играл маленький мальчик, одетый ангелом.

Тибаут говорил о костюме, который намеревался сшить.

“Едва ли это будет костюм для выхода”, сказал он, “скорее для интима в будуаре … чаепития вдвоем … Брюки будут выполнены из розового бежевого меха, и очень деликатно будут чередоваться с другим цветом, как шерсть персидского кота. Рубашка будет очень бледной зеленой как перья умирающего зимородка, полузакрыта кислотно-синим пиджаком, сверкающим как чешуя рыбы. Что думаешь?”

“Очаровательно”, ответил Сирил, откусывая какой-то фрукт. Но у меня есть рубашка из бархата, зеленого, переходящего в охру. Мшистая зелень”. Он резко остановился, приложив руку ко лбу. На выкрашенный в розовый каменной стене с жесточайшей неистовостью сражались тени двух лошадей.

Ужасная битва длилась всего несколько секунд: тени поблекли, и Сирил, очень бледный, повернул голову и увидел, позади себя, священника.

“Монсеньор Аббат Гивр”, произнес голос Доменика.

Сутана Аббата была серой от пыли, и испещрена бесчинствами моли. Его подбородок и выбритый череп были сини, лицо мрачно. Де Гуиндр почувствовал приступ тошноты, когда Аббат протянул руку, которую он не мог отвергнуть, руку длинную и тонкую как у женщины и как змеиная кожа линялую.

“Милый мой Монсеньор де Гуиндр”, сказал Аббат нежно, “что за удовольствие узнать все это наконец”. Он жестом показал вокруг себя воображаемый круг. “Моя духовная работа не позволяет мне видеться с вами так часто, как мне хотелось бы. Я, тем не менее, имею великую честь быть несколько полезен Мадемуазель де Гуиндр в ее занятиях”.

С улыбкой очаровывающей откровенности он взял стул и сел рядом с Сирилом. Тибаута он игнорировал.

“Эта ненастная погода”, продолжил Аббат, помогая себе с довольно большим куском приправленного ванильным анемоном пирога, “наркотически воздействует на дух, не так ли, мой дорогой де Гуиндр? Но ваш очаровательный сад - это подлинная цветочная колыбель, и часто, когда я гуляю под вашими цветущими миндальными деревьями, за мной неведомыми тропами бежит животное”.

“Часто? Вы часто гуляете в моем саду?” спросил Сирил в растерянности. “Пожалуйста простите мое любопытство, но как долго вы уже регулярный посетитель моей собственности?”

“Часто!” повторил Аббат пылко. “Я знаю каждый цветок, каждое растение … даже дерево. Можно сказать, Аббат де Гивр - домашний дух сада де Гуиндра”. Он снял с груди ветку жимолости и поднес ее к носу Сирила, жадно втянувшего запах.

Его румяные губы почернели, когда коснулись цветов, лицо истомилось и побледнело от удовольствия. Тибаут не двигался, но глаза его были сухи и яростны. Ему казалось, что новая луна сорвалась с неба и проскользнула между листьев плакучих ив, устроившись наконец на покой на голове священника, ее острый полумесяц впился в его сверкающий череп.

Пантильда, которая в этот момент вышла из сада, держалась на расстоянии. Она смотрела на трех мужчин, однако, суровым взглядом.

“Пантильда”, спросил Аббат, глядя на Сирила и едва скрывая некоторое беспокойство в голосе. “Ты там? Ты больше не играешь с лунным светом?” Она гневно выкатила глаза. “Подойди”, продолжил Аббат. “Подойди и пожелай доброго вечера папе”.

Тибаут задрожал и впился в стол. Пантильда не двигалась; она тяжело дышала с мученическим выражением глядя на стол.

“Этот запах”, прохрипел Сирил. “Мне плохо”.

Он попытался подняться, но Аббат крепко держал его за руку и улыбался.

(1937-40)



СЕСТРЫ

“Друзиль”, начиналось письмо.

“Друзиль, скоро я буду с тобой. Моя любовь с тобой уже, - ее крылья быстрее моего тела. Когда я вдали от тебя, - я лишь несчастное чучело птицы, поскольку ты хранительница моей жизни, моего сердца и мыслей.

“Друзиль, я обнимаю южный ветер, потому что он дует к тебе. Друзиль, жизнь моя! Твой голос проникновеннее грома, твои глаза ошеломляют сильнее молнии. Друзиль, чудесная Друзиль, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, сидя под дождем, твое вожделенное яростное лицо близко этому письму.”

Вокруг нее гремел гром, а ветер бил в лицо мокрыми волосами. Буря была столь ужасной, что срывала цветы со стеблей, и в потоках грязи гнала к неведомой судьбе. Цветы были не единственными жертвами, поскольку потоки сметали также поломанных бабочек, фрукты, пчел и маленьких птиц.

Друзиль, сидя в саду посреди всего этого в гамаке, улыбалась. Она улыбалась жестокой улыбкой, письмо распласталось у нее на груди. Сидя на корточках, две жабы монотонно шипели такую мысль, “Друзиль, моя Бальзамина; Друзиль моя Бальзамина”.

Все сразу, солнце разорвало тучи и пролило яростное желтое тепло во влажный сад. Друзиль встала и пошла в дом.

Служанка, Энгадина, сидела на полу, с руками полными овощей, которые готовила на ужин. Она посмотрела на хозяйку умными маленькими глазами.

“Приготовь королевские покои”, сказала Друзиль. “Король будет здесь к вечеру. Поторопись и окропи простыни парфюмом”.

“Я все это уже знаю”, ответила Энгадина. “Письмо прошло через мои руки”.

Друзиль пнула ее в живот.

“Вставай, дрянь”. Служанка поднялась, с онемевшим от боли лицом.

“Жасмин или пачули?”

“Пачули для подушек, жасмин для простыней, и мускус для пурпурных полотенец. Положи на постель сиреневую накидку и алые пижамы. Поторопись или я приложу тебя по лицу”.

На кухне ставились на огонь и забирались из печи пирожные и огромные тарты. Кухню заполняли гранаты и дыни начиненные жаворонками: целый бык медленно кружился на вертеле, фазаны, павлины и индейки ждали своей очереди быть приготовленными. Желудки полные фантастических фруктов громоздились коридорами.

Друзиль медленно шла по этому лесу еды, пробуя жаворонка или пирожное то там, то тут.

В подвалах, старые деревянные бочки отдавали свое содержимое из крови, меда и вина. Большинство слуг лежали на полу, мертвецки пьяные. Друзиль воспользовалась возможностью спрятать под юбкой бутыль меда. Она поднялась на чердак. Верх дома был погружен в глубокую тишину, крысы и летучие мыши населяли витые лестницы. В итоге Друзиль достигла двери, которую открыла большим ключом, подвешенным на цепи вокруг шеи.

“Джунипер?” Спросила она. “Ты там?”

“Как водится”, ответил голос из сумрака. “Я не двигаюсь”.

“Я принесла тебе поесть. Тебе сегодня лучше?”

“Мое здоровье отвеку бесподобно, сестрица”.

“Ты больна”, ответила Друзиль сердито. “Бедняжка”.

“Вторник сегодня, не так ли?”

“Да, по сути вещей, уже среда”.

“Тогда мне позволена свеча. Ты принесла мне?”

Дурзиль мгновение помешкала, затем с усилием произнесла. “Да. Я принесла тебе свечу. Я добра с тобой”.

Тишина.

Друзиль зажгла свечу, освещая маленькую грязную мансарду без окон. Сидя на насесте под потолком, необычное создание глядело на свет закрытыми глазами. Тело было белым и обнаженным; перья росли из плечей и вокруг грудей. Ее белые руки были скорее крыльями чем руками. Масса белых волос спадала вокруг лица, плоть которого казалась мраморной.

“Что ты принесла мне поесть?” спросила она, спрыгивая с насеста.

В тот момент, когда увидела, что существо двигается, Друзиль захлопнула за собой дверь. Но Джунипер не не обращала внимание ни на что кроме меда.

“Ты должна растянуть это минимум на шесть дней”, сказала Друзиль.

Джунипер какое-то время молча ела.

“Пить”, сказала она наконец. Друзиль держала стакан воды, но Джунипер трясла головой.

“Не это, не сегодня. Мне нужно красное…”

Друзиль засмеялась. “Нет, тебе нельзя … Последний раз когда ты пила красное, ты меня ударила. Оно слишком тебя возбуждает. Вода хорошо утоляет жажду”.

“Красное”, настаивала Джунипер монотонным голосом. “Или я закричу”.

Стремительным жестом Друзиль выхватила из за пазухи нож. Она приставила его к горлу сестры, заметавшейся на насесте с сиплыми криками, как павлин.

Чуть спустя Джунипер заговорила захлебывающимся от слез голосом. “Я не хотела причинить тебе вреда, я хотела маленькую склянку, не больше. Я так хочу пить, пить. Милая Друзиль, я хочу только одну каплю … а после пять минут посмотреть на прекрасную молодую луну. Никто меня не увидит, никто. Обещаю тебе, клянусь в этом. Я лягу на крыше и буду смотреть на луну. Я не уйду. Я вернусь как только увижу луну”.

Друзиль молча улыбнулась. “А тогда что? Может ты захочешь чтобы я поймала луну осветить твой чердак? Послушай, Джунипер. Ты больна, очень больна. Я только добра тебе хочу, а если ты выйдешь на крышу - ты простудишься и умрешь … “

“Если я не увижу сегодня ночью луны, завтра я умру”.

Друзиль вскрикнула от ярости. “Ты можешь быть добра заткнуться? Разве того, что я делаю для тебя, не достаточно?”

Внезапно обе сестры услышали шум приближающейся машины. Слуги начали выкрикивать приказания и поносить друг дружку.

“Теперь мне нужно идти”, объявила Друзиль, дрожа. “Спи”.

“Кто это?” Джунипер подпрыгнула на насесте.

“Занимайся своими делами”, ответила Друзиль.

“Крысы, летучие мыши и пауки - все мои дела”.

“Я давала тебе вязать носки. Иди вяжи”.

Джунипер взмахнула своими странными руками, как будто хотела улететь. “Мои руки не созданы для вязания”.

“Тогда вяжи ногами”. И Друзиль вышла так поспешно, что забыла запереть за собой дверь.

Экс-король Джумарт вышел из своего старого Роллс-Ройса. Его долгая, железно-серая борода струилась поверх зеленого сатинового пальто вышитого бабочками и королевскими монограммами. На своей величественной голове он носил огромную золотую гриву с оттенками розового, словно водопад меда. Множество цветов, растущих здесь и там в его гриве, колыхались на ветру. Он протянул руки к Друзиль.

“Друзиль, моя Бальзамина”.

Друзиль задрожала от чувств.

“Джумарт!” Джумарт!” Она упала в его объятия, плача и смеясь.

“О, как ты прекрасна, Друзиль! Как я мечтал о твоем запахе и твоих поцелуях”. Они под руку вышли в сад.

“Я уничтожен”, сказал Джумарт со вздохом. “Моя казна пуста”.

Друзиль позволила себе торжествующую улыбку. “Значит ты останешься со мной! Слишком долго я не испытывала ничего кроме одиночества”.

Тяжелая, мрачная атмосфера сада была разорвана долгим, пронзительным криком. Друзиль побледнела и пробормотала, “О, нет, это невозможно”.

“Что это, Бальзамина моя”?

Друзиль откинула назад голову с улыбкой гиены. “Это небеса”, сказала она. “Эти желтые облака весят слишком много, боюсь, они могут обрушиться нам на головы! К тому же, эта ненастная погода вызывает у меня мигрень”.

“Поцелуй меня”, нежно прошептал король. “Я съем твою мигрень”.

Он заметил, что лицо Друзиль стало как у призрака. Испуганный он взял ее руки в свои увериться, что она жива.

“У тебя позеленело лицо”, сказал он тихо. “Под глазами большие тени”.

“Это тени листьев”, ответила Друзиль, с потом на лбу. “Я истощена эмоциями, уже три месяца как я тебя не видела”. Тогда она крепко взяла его рукой. “Джумарт, ты меня любишь? Поклянись что ты меня любишь … поклянись немедленно”.

“Я это точно знаю”, сказал Джумарт, удивленно. “Что за манеры, Друзиль?”

“Ты любишь меня больше всех прочих женщин? Больше чем всех прочих человеческих существ?”

“Да, Друзиль. И ты, любишь меня так же?”

“Ах”, сказала Друзиль дрожащим голосом, “так сильно, что ты никогда не узнаешь насколько. Моя любовь глубже глубокого космоса”.

Внимание короля отвлекло что-то движущееся среди листвы в конце сада. Выражение его лица стало экстатичным, глаза заблестели.

“Что ты видишь?” Вскрикнула Друзиль внезапно. “Почему ты смотришь туда с таким странным выражением лица?”

Внезапно, Джумарт пришел в себя и задумчиво произнес несколько слов. Казалось его разбудили. “Сад так красив, Друзиль, я чувствую себя так, будто видел сон”.

Друзиль задыхалась. Она выдавила мучительную улыбку. “Или кошмар - иногда одно путается с другим. Пойдем, Джумарт, солнце село, и скоро на столе будет ужин. Мы поедим на террасе, так чтобы насладиться восходом луны. Сегодня взойдет более бледная и красивая луна чем обычно. Когда я смотрю на лунный свет, я думаю, что вижу твою бороду”.

Джумарт вздохнул. “Сумерки очаровательны, волшебны. Давай постоим немного. Сад полон магии. Никто не знает, что за прекрасный фантом может явиться из этих пурпурных теней”.

Руки Друзиль поднялись к горлу, а в голосе появилась металлическая нотка. “Пойдем внутрь, умоляю тебя. Наступает ночь, я дрожу от холода”.

“Твое лицо - столь нежный зеленый лист, что должно быть вырос под светом новой луны. Твои глаза - камни, найденные в пещерах в центре земли. Твои глаза безжалостны”.

Голос Друзиль стал кисл: “У тебя помешательство. Ты сошел с ума. Ты видишь вещи, которых здесь нет. Дай мне руку и я отведу тебя в дом”.

“Бах-бах, кто из нас двоих безумнее?” ответил Джумарт, покручивая бороду. “Не проповедуй мне. Мои земли и замки утрачены, я счастливейший из людей”.

Завороженный своими глубокими рефлексиями, король потер руки и сделал несколько танцевальных па. Друзиль смотрела на деревья и думала, что фрукты выглядят как маленькие трупы. Она смотрела в небо и видела утопленные в небесах тела. Ее глаза полнил ужас. “Моя голова - катафалк моих мыслей, мое тело - гроб”. Она шла рядом с королем короткими шагами, со скрещенными впереди руками.

Колокол позвонил к ужину.

Энгадина вышла из кухни. Она несла поросенка начиненного жаворонками. Она с криком остановилась. Путь ей закрывало ликующее белое видение.

“Энгадина!”

“Что за дьявол, Мисс Джунипер …”

“Энгадина, какая ты красная.”

Служанка отшатнулась. Видение приблизилось, подскочив”.

“Я только что из кухни”, сказала Энгадина. “Там жарко, на кухне”.

“А я - я вся белая, Энгадина. Знаешь почему я белая как привидение?”

Энгадина покачала головой ничего не сказав.

“Это потому, что я никогда не видела света. И теперь я в большой нужде, милая моя маленькая Энгадина”.

“Что тогда? Что?” прошептала служанка, и задрожала так, что поросенок упал на пол, блюдо разлетелось на тысячу осколков.

Ты так красна … так красна”. При этих словах Энгадина испустила долгий и ужасный тревожный крик. В этот момент Джунипер прыгнула. Обе упали на землю, Джунипер сверху, рот притиснут к горлу Энгадины.

Она сосала, сосала, долгие минуты, и тело ее становилось огромным, светящимся, блестящим. Ее перья сияли как снег на солнце, хвост сверкал всеми цветами радуги. Она откинула голову и издала петушиный крик. После спрятала труп в ящике комода.

“Теперь за луной”, пела она, подпрыгивая и вылетая на террасу. “Теперь за луной!”

Друзиль, обнаженная по грудь, обвила руками шею Джумарта. Тепло вина разогрело ее кожу как пламя, она блестела от пота. Волосы ее двигались как черные змеи, гранатовый сок капал из полуоткрытого рта.

Мясо, вино, пирожные, все полусъеденное, нагромождались вокруг них в экстравагантном беспорядке. Огромные банки варенья, вылитые на пол, создали под их ногами липкое озеро. Голову Джумарта украшал скелет павлина. Борода его была полна соусов, рыбьих голов, давленных фруктов. Его накидка обтрепалась и перепачкалась едой всех видов.

(1939)



ПОВЕРЖЕННАЯ В УНЫНИЕ

Поверженная в уныние, я шла далеко в горах где кипарисы росли так выразительно, что можно было принять их за руки, а шипы ежевики были огромны как когти. Я пришла в сад, переполненный вьющимися растениями и травами странных соцветий. Через широкие ворота я увидела маленькую старушку, ухаживающую за своими неурядливыми растениями. Она была одета в мальвовые кружева и большую шляпу другого века. Шляпа, украшенная павлиньими перьями, сидела набекрень, и волосы хозяйки выбивались во все стороны. Я прервала свою меланхоличную прогулку и попросила у старушки стакан воды, поскольку хотела пить.

“Можешь попить”, сказала она кокетливо, заложив за ухо цветок. “Заходи в сад”.

С необыкновенной живостью она подпрыгнула ко мне и взяла за руку. Сад был полон древних статуй животных, более или менее обветшалых. Растения всех видов смешивались в изобилии, прорастая с тропической пышностью. Маленькая старушка прыгала направо и налево срывая цветы, которые в конце концов возложила мне вокруг шеи.

“”Вот и вы, теперь одеты”, сказала она, глядя на меня наклонив голову. “Мы не любим людей, которые приходят сюда не одетыми. Лично я провожу много времени в заботах о своем туалете, можно даже сказать я что-то вроде кокетки. “Она спрятала лицо за маленькой грязной рукой, глядя на меня через пальцы. “Не плохо, что”, пробормотала она. “Мое кокетство вполне невинно и никто не скажет иначе”. При этих словах она подняла длинную юбку на дюйм или два, и я увидела ее крохотные ножки в маленьких мокасинах. “Мне говорили, что у меня очень красивые ноги, но я умоляю тебя не говорить никому, что я давала тебе посмотреть…”

“Мадам”, сказала я, “несчетные проблемы обрушились на меня, и я очень благодарна вам, поскольку вы показали мне самые красивые ноги, что я когда-либо видела. У вас ножки, маленькие как ножевые лезвия.”

Она порхнула мне в руки и несколько раз поцеловала. Тогда, с большим достоинством, произнесла “я вижу, что вы особа исключительного ума. Я хочу пригласить вас остаться со мной. Вы не пожалеете”.

Вот так я познакомилась с Арабеллой Пегас. Я никогда не забуду ни ее черных глаз ни ног. Она отвела меня на маленький пруд в саду и пригласила выпить. Этот пруд был окружен плакучими ивами, спускающимися к самой воде. Арабель смотрела на свое отражение в воде.

“Я так много плакала здесь”, сказала она. “Я обнаружила, что моя красота очень трогательна. Целые ночи я распускала свои роскошные волосы по воде и купала тело, приговаривая “ты соперница луны, твоя плоть более блестяща чем этот свет”. Я говорила это ради удовольствия, поскольку тело очень завидовало луне. Раз вечером я приглашу тебя с ней встретиться”.

Дрожа, я глубже вгляделась в воду.

Я увидела стаю павлинов, разгуливающих на другой стороне озера. Услышала хриплые крики.

“Я всегда ношу синее павлинье белье”, продолжила Арабель. “Шелк, конечно, с вышитыми поверх глазами. Глаза там чтобы видеть - угадай что”.

Я покачала головой. “Мне не угадать”, сказала я.

Она снова закрыла лицо рукой, вспыхнув как юная девушка.

“Но… мое тело!” сказала она. “Они видят его с утра до ночи, разве они не счастливы?” Я была так взволнована вопросом, что не смогла ответить. Арабель не обратила внимания и продолжила. “Я ношу множество нижних юбок всех оттенков синего и зеленого. А если ты увидишь мои рейтузы - каждая пара красивее предыдущей. Я говорю с тобой как с художницей, ты понимаешь, просто как с художницей. У меня платье все из кошачьих голов. Это очень красиво. Если бы ты его видела … Когда-то это было вершиной моды”.

Вечерние тени, долгие и синие, сгущались вокруг нас. Лицо Арабель было в дымке, как некоторые пейзажи летним днем. Откуда-то с другой стороны озера зазвонил колокол.

“Ужин”, сказала Арабель, неожиданно взяв меня за руку. “А я не одета. Давай поторопимся, - Доминик снова будет меня бранить. “Она потащила меня с собой, без умолку болтая”

“Он такой милый, Доминик, но такой нервный … Нужно быть внимательной с такими чувствительными созданиями. Он весь вечер молился, и теперь голоден, а тут мы, опаздываем. Помоги нам добрый Боже”.

Мы пошли по тропе заросшей травой и мхом. И оказались перед домом, большим зданием, покрытым скульптурами и террасами, спадающими с него одна за другой в ошеломляющего вида путанице.

Когда Арабель открыла входную дверь, мы оказались в мраморном холле, украшенном фруктовыми деревьями, что росли повсюду. Длинный стол посередине комнаты был сервирован к ужину.

“Я оставлю тебя здесь на минутку, пока переменю платье”, сказала Арабель. “Разберись с вином и пирогом пока ждешь”. Она оставила меня с огромным графином красного вина и множеством больших пирогов. Я налила себе немного вина и спокойно огляделась вокруг, когда поняла, что не одна: рядом со мной стоял молодой человек, глядя на меня недобрым взглядом. Этот молодой человек был так бледен, что я едва могла поверить, что он жив. Он был одет как священник, Иезуит, я думаю, а его сутана была испещрена едой и всеми видами грязи. Его присутствие заставило меня невольно отпрянуть.

“Объяснитесь”, сказал он, сотворяя крестное знамение. “Мне здесь не нравятся незнакомцы. Более того, я очень нервничаю, а это плохо для здоровья”. Он плеснул себе литр вина и выпил одним глотком.

“Я не знаю, что здесь делаю”, ответила я. “Моя голова так тяжела, что я толком не могу думать, и все, чего я хочу, - немедленно уйти”.

“Вы не можете уйти … сейчас”, сказал он. “Это не подходящее время”.

Я смутилась, увидев огромные слезы, катящиеся по его щекам. “Я хорошо понимаю вас”, продолжил Доминик. “Не думайте, что я не знаю, что привело вас в этот ужасный дом; я даже молился за вас этим вечером”. Он помедлил, голос сдавился от боли. “Я столько плакал о вашей несчастной душе”.

В этот момент явила себя Арабель Пегас, одетая по наиэкстравагантнейшей моде, со страусиными перьями, кружевами и драгоценностями, - все немного грязно и сильно помято. Она подошла к Доминику, обхватила его ухо губами и сказала, “Не брани меня, дорогой Доминик, я украшалась ради тебя”, и тогда мне показалось, что она внезапно заметила мое присутствие, быстро отстранившись.

“Доминик - мой сынок”, сказала она. “Сердце матери так нежно”.

“Сад сейчас так красив”, сказала она. “Доминик, дорогой, я ни о чем больше не мечтаю как прогуляться с тобой вдоль озера”. Доминик бросил на нее испуганный взгляд. Я думала он упадет в обморок.

“Мы очень близки по духу, мой сын и я”, сказала Арабель, оборачиваясь ко мне. “И мы разделяем сильные чувства что до поэзии, - это так, Доминик, милый мой сын?”

“Да, мать моего сердца”, ответил Доминик дрожащим голосом.

“Ты помнишь как когда ты был ребенком мы вместе играли, и я была с тобой как ребенок? Ты помнишь, Доминикино?”

“Да, дражайшая матушка”.

“Они были так прекрасны, те дни, что мы проводили вместе. Ты обнимал меня весь день и звал Маленькой Сестричкой”.

Я была в замешательстве. Я хотела уйти, но это было невозможно.

“Когда у кого-то единственный сын”, продолжило Арабель, “он больше ни о чем не думает и не мечтает”.

При свете свечей я внезапно увидела молодую девушку, стоящую рядом с Арабель. Она вошла молча и тайно. Она была красива. Ее черное платье мешалось с тенями вокруг, и у меня сложилось впечатление, что ее лицо плывет в пространстве. Когда Доминик увидел эту девушку, его охватила такая сильная дрожь, что можно было подумать, что кости его разлетятся. Внезапно Арабель показалась очень старой. Девушка смотрела на мать и сына с застывшим выражением лица. Они поднялись, и я не знаю зачем пошла за ними. В итога девушка подошла к двери. Мы вышли в сад и пришли на озеро, сохраняя молчание. Я увидела отражение луны в воде, но боялась увидеть, что луны нет на небе: луна утонула в воде.

“Давай посмотрим твое прекрасное тело”, сказала девушка, обращаясь к Арабель.

Доминик издал вопль и упал на землю. Арабель начала раздеваться. Рядом с ней быстро образовалась куча грязной одежды, а она с некоторой яростью продолжала снимать все больше. Наконец она полностью разделась, и ее тело оказалось ничем иным как скелетом. Девушка, скрестив руки на животе, ждала.

“Доминик”, сказала она, “ты жив?”

“Он жив”, крикнула мать. У меня было чувство, что я на спектакле, что игрался уже сотни раз.

“Я умер”, произнес Доминик. “Оставьте меня в покое”.

“Он мертв или жив?” звонко спросила девушка.

“Жив”, выкрикнула мать.

“Он он давно уже похоронен”, ответила девушка.

“Подойди, дай мне убить тебя”, завопила старушка. “Подойди дай мне убить тебя сто двенадцатый раз”.

Обе женщины бросились друг на дружку и дико схватились. Нанося одна другой яростные удары они оказались в воде.

“Луна бессмертна”, кричала девушка, с руками у старушечьего горла. “Ты убила луну, но она не сгниет как твой сын”.

Я видела как старуха слабеет, и вскоре она исчезла в воде, преследуемая девушкой. Со вздохом, Доминик рассыпался на кучу пыли. Я была одна в беспросветной ночи.

(1937-40)



БЕЛЫЕ КРОЛИКИ

Пришло время мне рассказать о событиях, что начались на Пешт Стит 40. Дома, красновато-черные, выглядели так, будто каким-то чудом вышли из лондонского пожара. Дом перед моим окном, покрытый редким клоком вьющегося растения, был черен и пуст, и выглядел как охваченное чумой обиталище, впоследствии вылизанное пламенем и дымом. Не так я представляла себе Нью-Йорк.

Было так жарко, что у меня учащалось сердцебиение, когда я высовывалась на улицы, так что я сидела и рассматривала дом напротив, периодически умывая потеющее лицо.

Свет никогда не был слишком силен на Пешт Стрит. Там постоянно стояла какая-то реминисценция дыма, что делала видимость проблематичной и туманной - но все еще возможным тщательное исследование дома напротив. Наоборот, мои глаза всегда были безупречны.

Я провела несколько дней высматривая хоть какое-то движение напротив, но его не было, и, в итоге, я начала довольно свободно раздеваться перед открытым окном и с оптимизмом делать дыхательные упражнения в сгущенном воздухе Пешт Стрит. Это должно было сделать мои легкие черными как дома.

Раз вечером я вымыла волосы и высадилась на тщедушном каменном полумесяце, служившим балконом, их высушить. Я свесила голову между коленями и смотрела как синяя муха высасывает труп паука у меня между ног. Я подняла взгляд сквозь волосы и увидела в небе что-то черное, зловеще бесшумное, как для аэроплана. Раздвигая волосы, я улучила момент увидеть огромного ворона, приземляющегося на балкон дома напротив. Он сидел на балюстраде и казался вглядывающимся в пустое окно. Тогда он сунул голову под крыло, видимо, отыскать блоху. Через несколько минут я была немало удивлена увидеть как двойное окно отворяется и впускает на балкон женщину. Она несла полное блюдо костей, что высыпала на пол. С коротким признательным криком, ворон спрыгнул и стал клевать неприглядную трапезу.

Женщина, с очень длинными черными волосами, использовала волосы вытереть блюдо. Тогда она посмотрела прямо на меня и дружелюбно улыбнулась. Я улыбнулась в ответ и помахала полотенцем. Это ее приободрило, поскольку она кокетливо откинула голову и в королевской манере отдала мне весьма элегантный салют.

“У вас нет никакого испорченного мяса там, которое вам не нужно?” Крикнула она.

“Никакого чего?” Крикнула я в ответ, дивясь не обманывают ли меня мои уши.

“Какого-нибудь вонючего мяса? Разложившейся мясной мякоти?”

“Сейчас нет”, ответила я, дивясь не шутит ли она.

“Не появится ближе к концу недели? Если вдруг, я очень благодарна буду если вы занесете”.

Затем она отступила в пустое окно и исчезла. Ворон улетел.

Мое любопытство касательно дома и его обитательницы вынудило меня на следующий день купить большой кусок мяса. Я положила его на балконе завернутым в газету и ждала развития событий. Через довольно непродолжительное время запах стал так силен, что я была вынуждена продолжать свои ежедневные упражнения с крепкой бумажной прищепкой на носу. Иногда я спускалась на улицу подышать.

Ближе к вечеру вторника я заметила, что мясо изменило цвет, так что отогнав стаю яростных синих мух, я сгребла его в авоську и понесла в дом напротив. Я заметила, спускаясь по лестнице, что домовладелица меня, по-видимому, избегает.

У меня ушло какое-то время найти входную дверь дома напротив. Она оказалась спрятанной под каскадом чего-то, создающего впечатление, что никто не входил и не выходил из этого дома годами. Звонок был того старомодного вида, что необходимо дергать, и когда я дернула его, сильнее чем намеревалась, он остался у меня в руке. Я яростно толкнула дверь и она обрушилась вовнутрь, впуская ужасную вонь протухшего мяса. Холл, практически без света, казался выдолбленной деревянной поделкой.

Женщина шурша сошла вниз по лестнице, неся факел.

“Как поживаете? Как поживаете?” Церемонно пробормотала она, и я была удивлена отметить, что она одета в старинное красивое платье зеленого шелка. Но когда она приблизилась я заметила, что кожа у нее мертвенно белая и искрится, как будто испещрена тысячами крохотных звезд.

“Не мило ли с вашей стороны?” Продолжила она, беря меня за руку своей искрящейся рукой. “Не порадуются ли мои бедные маленькие кролики?”

Мы одолевали лестницу, а моя компаньонка шла так осторожно, что я подумала, что она боится.

Последний лестничный пролет раскрылся в будуар, убранный темной барочной мебелью и красным плюшем. Пол был усыпан обглоданными костями и черепами животных.

“Мы так редко принимаем гостей”. Женщина улыбнулась. “Так что они разбежались по уголкам”.

Она издала низкий ласковый свист и, замерев, я увидела около сотни снежно-белых кроликов, осторожно выбравшихся из каждого уголка, - их большие розовые глаза уставились не мигая на женщину.

“Выходите, милашки” Выходите, милашки!” Ворковала она, засовывая руку в мою авоську и зачерпывая гнилое мясо.

С ощущением глубокого отвращения, я отошла в угол и увидела как она разбрасывает тухлятину среди кроликов, дерущихся за мясо как волки.

“Ими можно гордиться”, продолжала женщина. “У каждого из них свои особенности! Вы удивитесь насколько кролики индивидуальны”.

Упомянутые кролики рвали мясо страшно острыми зубами.

“Мы их едим, иногда, конечно. Каждый субботний вечер мой муж готовит очень вкусное жаркое”.

Тогда мое внимание привлекло движение в углу, и я поняла, что в комнате есть и третье лицо. Когда этого лица достиг свет факела женщины, я увидела, что у него такая же мерцающая, как мишура на рождественской елке, кожа. Он был одет в красную накидку и совершенно неподвижно сидел с обращенным к нам профилем. Он, казалось, не отдавал себе отчета ни в нашем присутствии, ни в том, что большой белый кроль сидел и пережевывал порцию мяса у него на колене.

Женщина перехватила мой взгляд и хмыкнула. “Это мой муж. Ребята зовут его Лазарь -”

При звуке знакомого имени, он обернул к нам лицо и я заметила, что на глазах у него повязка.

“Этель?” Спросил он голосом скорее тонким. “Мне не нужны здесь посетители. Ты хорошо знаешь, что они строго запрещены”.

“Не начинай, Лаз, об этом сейчас”. Голос ее был печален. “Ты не можешь отказать мне в небольшой компании. Уже двадцать с лишним лет я не видела новых лиц. К тому же она принесла кроликам мяса”.

Она обернулась и подозвала меня к себе. “Хотите остаться с нами, не так ли, моя дорогая?” Внезапно я была охвачена страхом и захотела уйти и подальше от этих отвратительных серебряных людей и их белых плотоядных кроликов.

“Мне кажется, мне пора идти, время ужинать -”

Мужчина на стуле издал пронзительный звон хохота, испугав кролика на колене, спрыгнувшего на пол и исчезнувшего.

Женщина приблизила свое лицо так близко к моему, что ее тяжелое дыхание казалось наркотизировало меня. “Не хотите остаться и стать как мы? Через семь лет ваша кожа станет как звезды, через семь недолгих лет у вас будет священная библейская болезнь - проказа!”

Я отшатнулась и побежала, задыхаясь от ужаса; какое-то недоброе любопытство заставило меня оглянуться за плече, когда я достигла входной двери, и я увидела как она машет рукой над перилами, и, пока она махала, пальцы ее оторвались и упали на землю падающими звездами.

(1941)






Все Истории Леоноры Каррингтон. Перевод.

Leonora Carrington. The Complete Stories.
Stories
Translation